11.png

Роман-эпопея

10.

 

Если бы Аллах наказывал людей за их несправедливость, то не оставил бы на земле ни одного живого существа. Однако Он предоставляет им отсрочку до назначенного срока. Когда же наступит их срок, они не смогут отдалить или приблизить его даже на час.

Коран, сура «Пчёлы», аят 61.

 

Играет Вивальди. Радостный перезвон аллегро. Весна. Сквозь звуки скрипки будто слышу пение птиц. Точно. Скрипки играют птиц. Они поют. Переговариваются. Расцветают в пробуждении весны. Цифровые волны с лёгким шумом накатываются на несуществующий берег стен моей каюты. Море плещется под музыку великого классика. У предыдущего владельца каюты на заставке стояла берёзовая роща, но я больше люблю море. Будильник, правда, менять не стал.

Я лежу на большой двуспальной постели и слушаю музыку. Не спешу вставать. Непозволительная роскошь для одинокого пилота боевого робота. Моя награда за десять лет успешных миссий. Слышал, последней жительницей этой каюты была дочь героев неба. Но она погибла наверху, их бронеход подорвали цыгане лет десять тому назад.

Будильник напоминает о себе ещё раз, и яркий свет врывается в мой мир. Солнечный, живой, настоящий. Свет заливает всё пространство, искрится. Отражается от стёкол гудящих машин, окон душного города. Лето в мегаполисе – адское пекло. От асфальта поднимается дым, воздух нервно дрожит. Грузно пахнет человеческим потом, выхлопными газами и помойкой. Я смертельно устал, не заметил, как заснул. В кружке пива передо мной кружатся пузырьки. Я смотрю на них и считаю мгновения. Вой полицейской сирены режет мой вязкий мир, и я невольно вздрагиваю. Нервы напряжены до предела. Неужели пора? Но машина проезжает мимо, и я с облегчением делаю глоток. Пиво холодное. Настоящее спасение в невыносимую жару. Потом меня, конечно, развезёт. Но это потом. А сейчас я сижу в уличном кафе, пью пиво и смотрю на сумасшедшую жизнь. Разноцветная толпа несётся нескончаемым потоком. Интересно, если их всех спугнуть, как стаю рыбок, они так же, единым косяком, пойдут спасаться ко дну?

– Макс? – его сиплый голос врывается в мою зависшую реальность. Я нехотя перевожу взгляд на своего нового соседа: невзрачного паренька в сером. Он смотрит на меня своими стеклянными глазами и пытается понять: я это или не я. Я, братец, я.

Киваю. Я знаю, что будет дальше. Он немного помнётся, подумает и тихо скажет коронное «Сколько?» Он далеко не первый мой клиент. Я хорошо поколесил по свету, наживаясь на превратностях Фортуны. Воровал, расторгал договоры фирм и даже говорил, кого необходимо убить, чтобы получилась сделка. Но этот клиент – самый крупный. Представитель какой-то государственной шишки. Они все сначала спрашивают цену, а потом вопрошают «Чем докажешь?» Но этот не мнётся. Он смотрит на меня чуть ли не с вызовом. Вот так мышь. Он устраивается удобнее, зовёт официанта и просит меню. Основательно. Я молча наблюдаю, и смутное предчувствие мучает меня. Я не хочу смотреть, чем всё кончится, потому что здесь выбора уже не будет. Вернее, я его уже сделал, когда вчера ответил на телефонный звонок, отвечать на который было нельзя.

Мышь определяется с заказом и просит пепельницу. Закуривает и вновь устремляет на меня взор своих прозрачных глаз.

– Прежде чем мы отправимся к боссу, мне нужно проверить тебя, – его прокуренный голос похож на скрип. – Тебе придётся поехать со мной. Я не могу привезти боссу шарлатана.

Я молча делаю глоток пива. Началось. Если я не поеду сейчас, тот самый босс найдёт меня сам, и мне придётся работать не за деньги, а за свою шкуру. Но я сам это выбрал. Сам согласился на встречу. Согласно киваю и спрашиваю, что от меня требуется. Серый человек противно улыбается и говорит, что за те деньги, которые я беру за свои услуги, я буду делать всё, что он скажет. Кроме того, он хорошо знаком с моей криминальной историей, а также знает о моих иранских корнях. Он говорит, что босс готов заплатить вдвое больше того, сколько я заявил, лишь бы всё получилось. Этих денег мне с лихвой хватит на то, чтобы сменить гражданство и начать новую жизнь. Но мне придётся очень хорошо поработать.

Ему приносят заказ, и он принимается за еду. Мне хочется его убить. Хотя, думаю, не только мне. Но весь парадокс заключается в том, что такие, как он, обычно живут дольше своих боссов.

Кушает он с театральным великолепием, медленно и вдумчиво. Мне кажется, из него получился бы второй Наполеон или Гитлер. Хотя, кто знает, может он переплюнет их обоих. Ведь сейчас для этого не обязательно собирать войска. Стоит лишь завладеть СМИ и массовое сознание постигнет очередная истерия.

Он заканчивает свою трапезу, и мы идём к машине. Чёрный «Порше» и вышколенный шофёр. Шофёр галантно открывает двери в кожаный салон. Мы садимся, и мир приходит в движение. Кондиционер превращает салон почти в морозильную камеру. Мне кажется, что освежитель воздуха, встроенный в кондиционер, пахнет ромашками.

Мы едем по шумному мегаполису, а я невольно вспоминаю о том, что случилось много лет назад. Нет, не много лет назад. В другой жизни. В той жизни, в которой всё могло быть хорошо. В жизни, в которой было…

Мы с сестрой расположились на задних сиденьях автомобиля, родители – впереди. Стоял жаркий весенний день. Солнце заливало салон нашей машины, но внутри было так же холодно. Мама говорила о том, как мы проведём выходные, она хотела поехать на пикник. Она улыбалась. Я видел её солнечную улыбку в зеркале дальнего вида. Я смотрел на неё и на папу, и не мог насмотреться. Я хотел запечатлеть в памяти их родные черты. Хотел навсегда запомнить мамины добрые глаза, мягкий овал лица и кудри цвета заходящего солнца. Запомнить папу. Его философский, немного грустный взгляд и спокойную улыбку. И ясные глаза сестрёнки. Сестра всё пыталась узнать, почему я такой грустный. Я лишь пожал плечами и сказал им, что я их очень люблю. Они рассмеялись. Сестра даже уточнила, не получил ли я солнечный удар перед тем, как сел в машину.

Я надеялся до последнего. Я просил отца остановиться или, хотя бы, притормозить до того злосчастного поворота. Но не вышло. Не получилось. Нас поглотила ослепительная тишина. Я вернулся, а мои родные остались в царстве света.

Но сейчас нас не сбивает сумасшедший гонщик. Мы едем в общем потоке, в этой городской артерии. Мой новый работодатель со скучающим видом смотрит в телефон. В его голубых очах отражается голубая голограмма. Почувствовав на себе мой взгляд, он впивается в меня рыбьими глазами.

– Кстати, Вы даже не узнали, как меня зовут, – вдруг выдаёт он. – Вам совершенно безразлично, кто Вас нанял?

Вот так неожиданность: он уязвлён невниманием к своей персоне. Точно Наполеон.

– Вы всё равно не назовёте своего настоящего имени, – я пожимаю плечами. – Поэтому, если хотите, чтобы я к Вам как-то обращался, можете придумать всё что угодно.

Наполеон сипло смеётся. Вернее, пытается. Он привык, что перед ним все лебезят. А я это ненавижу.

– Мое имя Эдуард, – говорит он, натужно улыбаясь. Я киваю и говорю коронное «очень приятно». Но у меня получается так сухо, что кривая улыбка быстро покидает лицо Эдуарда. Оно и к лучшему. Очень уж она у него противная.

– Нам далеко ехать, – произносит Эдуард, откладывая в сторону телефон и переводя взгляд на свой планшет. – Вы не против музыки? Классика? Рок?

– Классика, – говорю. – Вивальди. «Времена года». Начнём с «Весны».

– Хороший выбор, – кивает мой спутник и просит бортовой компьютер автомобиля включить музыку.

Играют скрипки, а за окном проносятся каменные джунгли. Окна высоток сверкают в лучах неистового солнца. Окна за окнами. Когда-нибудь этот мир можно будет видеть лишь на экранах, которые будут называть так же – окна. Какая странная мысль. Откуда?

Мы выезжаем за город и едем по магистрали, которая резко порубает зелёный массив леса. Сворачиваем на небольшую колею, которая ведёт вдоль берёзовой рощи. Огибаем деревню и тормозим возле одинокого двухэтажного дома. Шофёр открывает двери, и мы выходим. Эдуард останавливается возле входной двери дома и оборачивается.

– Это ваше задание, – говорит он, указывая на дверь. – Вы должны выбрать наиболее вероятный сценарий того, что произойдёт после того, как я открою дверь. И предотвратить трагедию.

Я с ужасом смотрю на Эдуарда: предотвратить трагедию, переспрашиваю. Он пожимает плечами и говорит, что если я откажусь, он сдаст меня международной полиции. Он знает, что я в розыске. А его боссу нужен профессионал.

Я же знал, что так будет. Знал ещё вчера, когда согласился на встречу. Знал, что нельзя соглашаться. Ведь трагедию нельзя предотвратить. Нельзя, потому что именно я её должен создать. Погибнут тысячи. Тысячи тысяч... Почему я увидел это только сейчас? Моё время замирает….

Свой дар я открыл случайно, когда мы ещё жили в лагере для беженцев. Недалёко от лагеря текла река. Летом я часто ходил на реку с другими ребятами. Несмотря на все тяготы и лишения, это время я вспоминаю даже с удовольствием. Думаю, оно было самым счастливым в моей жизни. Я был ещё совсем маленьким, и проблемы взрослого мира мне не были известны. А отсутствие удобств я воспринимал как данность и не обращал на это внимания. Как и все дети.

Я дружил с тщедушным белокурым мальчиком, которого звали Саша. Я уже не помню его истории, не помню, как он с семьёй оказался в лагере.

Одним июльским днём мы с ребятами пошли купаться. Нас было человек десять, может, больше. Я сидел на берегу, строил замок – высокий несуразный конус, окружённый рвом. Саша, как и другие, купался: он любил воду больше, чем солнечные ванны. И вдруг я увидел, как он купается. Не в реке, а прямо передо мной, будто у меня перед глазами висела огромная голограмма. Саша при этом что-то говорил, но я не слышал – пытался разобрать, но не вышло. Я моргнул, и странное видение исчезло. Перевёл взгляд на замок, и в ужасе вскочил: прямо у рва лежал Саша. Синий, мокрый, с пеной у рта. Мой друг не дышал. Я звал на помощь, но меня никто не слышал. Оглянулся: ни души. Алое вечернее небо отражалось в ленте реки. Как так вышло? Ведь мы пришли на реку утром... Меня охватила паника, и я со всех ног побежал в лагерь. Я звал всех, кого видел. Сашка, кричал я, мёртв. Утопился! Панику навёл, даже военные переполошились. Когда вернулись к реке, я чуть не испустил дух. Саша сидел и строил с ребятами мой замок. Завидев меня с толпой взрослых, он очень удивился. А я ничего не мог понять. Снова было утро, и мой друг вновь был жив. Я очень обрадовался тому, что это был всего лишь морок. Дома меня, правда, выпорол отец. А на следующий день вечером, когда я отбывал наказание дома, Саша не вернулся с реки. Его пошли искать, но обнаружили только на следующий день, когда вода выкинула его тело на руины моего замка.

Меня стали сторониться и взрослые, и ребята, и даже военные. Через некоторое время мы переехали из лагеря в город. Папе дали работу, как квалифицированному инженеру, и квартиру. Мама устроилась медсестрой.

В городе нас никто не знал, и родители запретили нам с сестрой рассказывать о моих способностях. Но видения не исчезли. Иногда они могли появиться несколько сразу. Обычно это происходило после каких-нибудь значимых событий. Реже – спонтанно, словно картины из воздуха про жизнь неизвестных людей. Когда я рассказывал об этом родителям, они пугались. Мама даже хотела отвести меня к психиатру, но отец был против. Он был уверен, что я это перерасту. Но не перерос. Зато, со временем, я научился это контролировать и даже вызывать специально. Я любил играть в такую игру: садился перед голографом, включал новостной канал и опережал диктора. Когда рассказывали про очередную катастрофу, я выбирал самый вероятный сценарий из увиденных и записывал его. Затем, в течение нескольких дней, следил за развитием событий и сверял их со своим прогнозом.

Когда мне исполнилось десять, я впервые увидел ту самую аварию, после которой я останусь один. И тогда я впервые задумался о том, чтобы выбрать не наиболее вероятное развитие событий, а то, которое мне нравится. Ведь если я вижу несколько вариантов судьбы, то могу выбрать любой. Или сотворить новый. Я стал тренироваться. У меня появилась цель: за три года изменить судьбу нашей семьи. Родителям я ничего не говорил. Но что бы я ни выбирал, катастрофа, всецело завладевшая моими мыслями, оставалась грозным, непоколебимым монументом.

Тогда я не понимал одной фундаментальной основы основ: всё, что владеет нашим разумом, неизменно включается в сценарий нашей судьбы. Прокручивая в голове трагедию снова и снова, переживая ужас во всех его ипостасях, я лишь способствовал неизбежному. Но я был ещё слишком юн для осознания таких вещей. И чем ближе был тот злосчастный день, тем яснее я понимал, что катастрофа неизбежна. Все линии, все варианты судьбы замыкались на этой трагедии.

Когда всё случилось, я чуть не сошёл с ума. Я обвинил во всём себя и, когда оказался в детском доме, твёрдо решил завязать со всей этой чертовщиной. Но надолго меня не хватило. Злость на себя и на весь белый свет разъедала душу. Я проклинал свою судьбу и её дар. Однажды, в порыве отчаянья, я не выдержал и просмотрел несколько вариантов судьбы своего соседа по комнате. Друзей у меня не было. А тот мальчик выглядел уж очень счастливым для детдомовца. Словно он наперёд знал, что ему уготовано счастье. И правда, самой вероятной его судьбой было обретение новой семьи. Неслыханно: ему уже двенадцать, таких, обычно, не забирают. А его должны были. При том в хорошую состоятельную семью. Пара не могла иметь детей, а сидеть с малышом у обоих не было возможности – серьёзный семейный бизнес. Вот и решили усыновить подростка. Я просмотрел его историю не один раз, очень внимательно и тщательно. Выяснил, где они будут жить и даже постарался увидеть обстановку дома.

Я подружился с ним, ведь я знал, что он уговорит своих опекунов пригласить меня в гости. Меня действительно приглашали, угощали чаем и восхитительными сладостями. У них был огромный домашний кинотеатр – голографический телевизор с полным погружением в иную реальность и даже бассейн. Я всё изучил. Выяснил, где хранятся семейные ценности. Когда мне стали доверять, нас стали оставлять дома одних, и я начал воровать. Золото, дорогие статуэтки и деньги. Зная историю наперёд, я вовремя остановился. У меня хватило ума не приносить драгоценности в детдом. Я продавал их сразу, носил в разные ломбарды на другом конце города. Для того, чтобы отвести от себя подозрения, я подбросил в комнату своего друга украшения его приёмной матери.

Через три месяца он вновь стал моим соседом. Со мной он больше не разговаривал. Зато я в детдоме стал авторитетом. У меня теперь были деньги, на которые я покупал алкоголь и сигареты и продавал их тайно и раза в три дороже. У меня появились почитатели из старших, которые грозились расправиться с каждым, кто рискнёт сдать меня. Когда я вышел во взрослую жизнь, у меня уже был солидный капитал и достаточно хорошие связи.

Я знал, что всё ещё могу изменить свою криминальную судьбу, но не хватило духу. Лёгкие деньги, уважение в преступной среде меня, юного и злого, завораживали. Я всё ещё собирался мстить миру. Но чем больше я погружался в эту тёмную жизнь, чем больше враждовал, тем яснее понимал, что лишь сильнее вязну в трясине. И когда уже мои нервы были на пределе, я решил торговать судьбами.

Первым моим клиентом был партнёр по героиновому бизнесу. Я предложил ему эту услугу по дружбе. Мне хотелось проверить себя, свои возможности, прежде чем предлагать наркобаронам новый товар.

Я увидел три его судьбы, и на тот момент каждая была в равной степени вероятна. В двух вариантах его ловили, а в одном он оставался на свободе. Чтобы выбрать свободу, он должен был взять низкорослого полицейского в долю. Я тогда сказал коллеге по бизнесу, что это случится через неделю. Его остановит полицейский с чёрной овчаркой и попросит документы. Документы вызовут у служителя закона подозрения. Полицейский будет с короткими рыжими волосами. Его собака учует героин. Но полицейскому очень нужны деньги, у него жена в больнице. Лечение дорогое, зарплаты не хватает. Он будет готов на всё, лишь бы спасти любимую.

Через десять дней тот дилер прибежал ко мне с выпученными глазами, чуть не в ноги кланялся. Он говорил, не только откупился, но и крышу себе среди легавых нашёл. Рискнул и предложил постоянный заработок тому полицейскому, ведь его жена умирает. Услышав такие подробности своей жизни, страж закона чуть ли не с благоговейным страхом принял предложение преступника.

С тех пор обо мне пошла молва. Появлялись клиенты, не только из преступного мира, но и мирные граждане, готовые отдать немалые деньги за корректировку будущего. На этом я стал зарабатывать чуть ли не больше, чем на воровстве и наркотиках. Но преступный мир так просто не покинуть. Особенно когда ты – одна из наиболее значимых фигур города. На меня давно точили зубы легавые, а теперь, когда меня постепенно окружала слава предсказателя, совсем проходу не давали. Мне пришлось пуститься в бега.

Скитания по миру принесли мне новые знакомства, новых клиентов, новое гражданство, правда не совсем законное, новое имя и паспорт. Теперь меня звали Макс. Но судьбу я продавал под разными именами, чтобы ненароком не сыскать совершенно ненужной мне славы.

Моя жизнь под новым именем вошла в спокойное, до отвращения, русло. У меня было всё. Деньги я делал из воздуха. Но и они мне надоели. У меня даже появилась девушка, которую я любил. По-настоящему любил. Дом, машина и синее море. Белый пляж. Яркое солнце. Коктейли и вино. Но я ничего не чувствовал. Я не мог радоваться. Это рафинированное счастье сводило меня с ума. Я не имел права на такую жизнь. Проблемы с законом остались в другой стране, как и моё горе. Но у меня больше не было цели. Я не воевал с миром, но и не чувствовал себя победителем. В новой жизни не было драйва. Я настолько привык постоянно бороться, бояться и преодолевать препятствия, что иное существование стало для меня сущим адом. Что ещё хуже, я не мог признаться Пауле в том, кто я есть на самом деле. У меня не хватало на это духу. Я оставил любимой почти все деньги и вновь вернулся в свой привычный мир. Глупо. Но, наверное, тьма настолько завладела моей душой, что без неё я уже не мог нормально существовать. Я вновь пересёк границу и снял себе конуру на отшибе очередного мегаполиса. Мне нужна была встряска. Именно поэтому я согласился на встречу с Эдуардом.

А сейчас…. Вновь трагедию нельзя предотвратить. Нельзя, потому что именно я должен создать её. Погибнут тысячи. Тысячи тысяч... Почему я увидел это только сейчас?

Эдуард с вызовом смотрит на меня.

– Это ваше задание, – повторяет он, словно в замедленном кино. – Вы должны выбрать наиболее вероятный сценарий того, что произойдёт после того, как я открою дверь. И предотвратить трагедию.

– Вы хотите сказать, я должен создать трагедию.

Ладонь Эдуарда соскальзывает с дверной ручки.

– Простите?

Волнение Наполеон скрывает неумело.

– Ваш босс жаждет войны небывалых масштабов. И ему нужен тот, кто видит все шаги наперёд. Поэтому в комнате, в кресле за ширмой, сидит тот, кого я должен убить, но убивать не буду.

– Почему это?

– Потому что на его место хотите сесть Вы.

Эдуард отходит от двери. Белый, как снег. Его руки дрожат.

– Я не буду убивать вашего босса, – я продолжаю говорить, видя, что Эдуард замешкался. – Вы ведь этого хотели? Занять его место? Я – преступник и убийца. Но мне страшно представить, что будет, если Вы получите ещё больше власти, чем имеете сейчас.

И тут на идеальном костюме Эдуарда распускается алый цветок. Бесшумный выстрел из пистолета с глушителем. Эдуард смотрит на собственную кровь с таким удивлением, будто убили не его. Даже руки театрально разводит. Меня всегда удивлял аналогичный режиссёрский прием. Я видел смерть, но такую пафосную – впервые. Эдуард вновь переводит на меня взгляд, и я вижу, как за мгновение до смерти его голубые глаза освещает озарение. Эдуард понимает, что проверяли не меня. Только понимает слишком поздно. Его колени подгибаются, и Наполеон падает будто марионетка, у которой оборвались нити.

Я ошибся. Наполеон умер раньше своего босса.

– Я давно его подозревал, только вот никак не удавалось вывести проходимца на чистую воду, – открывается дверь, и передо мной предстает высокий статный старик, похожий на коршуна. Он улыбается и смотрит на меня. – Я слышал ваш разговор по жучку, вживлённому Эдуарду в руку. Вы превзошли мои ожидания. И про трагедию, и про меня самого.

Я смотрю на старика, и никак не могу его прочитать. Его взгляд – пронзительный и острый, его дух на удивление живой. Давно таких не встречал.

– Мое имя Александр Вочински, – представляется он и протягивает руку. Я жму её, и он добавляет, что его имя настоящее. Моё подлинное имя ему известно, но теперь меня зовут Джон Уилсон, и он рад нашему знакомству. Я в замешательстве продолжаю жать его руку, а он продолжает улыбаться.

– Я оценил всю теплоту Вашего приветствия, – замечает Коршун, и я отпускаю его ладонь. Мне становится неловко. Я до сих пор не могу его прочитать.

– То, что Вы видите, Джон, уже свершилось, – говорит Александр. – И совершенно не важно, что относительно нас с Вами оно свершилось в будущем. Время – статично, движемся мы. Именно благодаря этому свойству времени Вы можете видеть варианты будущего.

– Кто Вы?

– Я – Александр Николаевич Вочински. Так меня родители назвали. Но это неважно. Важно то, что то, что Вы думаете изменить, изменить нельзя. Человек может творить только собственную жизнь, в масштабах Вселенной совершенно незаметную. Но незаметную лишь на первый взгляд.

– Я Вас не понимаю.

– Я вижу. Скажу проще. Трагедия, о которой Вы думаете, действительно произойдёт. И Вы не сможете её предотвратить. Никогда. Но Вы сможете создать нечто такое, что позволит пережить её. Вы – великий изобретатель, Джон.

Я совсем сбит с толку происходящим.

– Я – великий преступник, – отвечаю первое, что приходит в голову.

– Все великие изобретатели – великие преступники. Например, изобретать атомную бомбу было категорически нельзя. Всё относительно.

– Зачем Вы привезли меня сюда?

– Вас привёз Эдуард, – Александр Николаевич небрежно кивает головой в сторону трупа. – Но привёз по моему поручению, – Вочински улыбается. – Даже провидцам не дано предсказать все превратности судьбы, – хмыкает он, видя моё замешательство. – Теперь Вы в моей власти, как бы Вам сие не претило. Отказаться Вы действительно уже не можете. Снайпер будет вашей тенью вечно.

– Смерть – это тоже выбор, – отвечаю неожиданно для себя самого.

Александр улыбается. Продолжает улыбаться. Отмечаю, что его улыбка искренна. Кажется, я где-то уже видел такое выражение лица. Состояние подлинного спокойствия, смешанное с лёгкой иронией над всем происходящим. Выражение лица игрока в покер, держащего выигрышную комбинацию карт и с интересом наблюдающего за бессмысленной борьбой своих противников. Выражение лица Будды. Именно так улыбается золотая статуя Просветлённого в Мьянме, которая гордо возвышается над миром в своём золотом одеянии.

Именно так улыбается тот, кто без страха называет своё имя опаснейшему преступнику. Я уверен, что с такой же непоколебимой улыбкой Бодхисаттвы Александр Николаевич и сам поднимет пистолет.

– Если захотите умереть – на то Ваше священное право, – спокойно отвечает он. – Этот выбор у Вас никто не может отобрать, – говорит Будда. – Но пока Вы выбираете страдания в сансаре, Вы несвободны. Поэтому, Джон, Вы сейчас садитесь в мою машину и отправляетесь навстречу судьбе, – он испытывающе смотрит на меня. – Или Вы хотите стать свободным прямо сейчас? Я не отпускал снайпера.

– Может, не такая уж и страшная будет встреча, – пожимаю плечами. – Хуже судьбы, чем я создал себе сам, у меня не будет точно.

Александр Николаевич тихо смеётся и по-отечески хлопает меня по плечу.

– Думаю, так может сказать каждый. Счастливых я пока не встречал. А Вы?

Мы идём к «Порше», в котором недавно ехал сам Наполеон, и я говорю, что, кажется, счастье давно покинуло этот мир, если оно тут вообще когда-нибудь было. Александр хмыкает и отвечает, что философ из меня так себе. Он говорит, что я мог бы остаться жить в тёплой стране, с девушкой, которую любил. Меня бы никто там не нашёл. Я бы зарабатывал своими предсказаниями и каждый вечер выходил бы на морскую прогулку на яхте. Потом бы я женился, и у меня появились бы замечательные дети. Был бы дом на берегу моря, семья и тихая счастливая жизнь. О таком мечтают миллионы. Миллионы людей, оказавшихся за чертой бедности в конце двадцать первого века. Миллионы, живущие в разрушенных войнами странах. Миллионы, пытающиеся выжить. Мне же сам Господь Бог даровал уникальный шанс за все мои пережитые страдания. Но я сам выбрал то, что выбрал, и мир тут совершенно не при чём.

У меня ком застревает в горле. Он прав. Будда чертовски прав.

Мы садимся в машину, и мир приходит в движение. Говорить мне больше не хочется. Спрашивать о том, куда и зачем меня везут – тоже. Какая разница? Будда прав – терять мне уже нечего. Да я и сам знаю, что мне невыносимо просто жить. Мне невыносимо быть счастливым. Или же я просто не могу позволить себе счастье? Я часто себя спрашивал, почему я так поступил. Почему, добившись долгожданной свободы, я оказался не готов принять её.

Её звали Паула. У неё была оливковая кожа, пепельные волосы и синие, как небо, глаза. Я впервые увидел её в баре. Она сидела за стойкой, пила мартини и читала настоящую книгу. Не электронный гаджет и не голограф. Бумажную книгу, с переплётом и печатными буквами. Это было настолько странно и необычно, что я не смог удержаться от любопытства познакомится с ней. В то время я только прилетел и размышлял, каким образом можно использовать свои навыки в новой среде обитания. Вновь зарабатывать криминалом я не хотел. Я наивно полагал, что смогу построить нормальную жизнь. Я ходил по общественным заведениям, по барам и ресторанам, знакомясь с местными и туристами. Я уже давно уяснил, что в нашем мире залог успеха не талант, а связи. И женщина, которая имеет дерзость вести себя столь экстравагантно для современного мира, могла быть достаточно значимой фигурой. Я сел рядом с ней, обратился по-английски. Она повернулась ко мне, и я забыл все свои корыстные цели. Она была красива. Очень красива. Но её красота не кричала, она завораживала. От Паулы исходило некое совершенно особенное ощущение внутренней силы. И эта сила была её естеством, её сутью. Она была свободной. Свободной в полном смысле этого слова. Я настолько остро почувствовал её, что даже забыл, что хотел сказать. Паула улыбнулась, обнажив жемчуг безупречно ровных зубов. Улыбнулась искренне и широко, так, как улыбаются по-настоящему сильные личности. Без притворства, без жеманности и без надменности.

– Мне кажется, Вы хотели что-то сказать, не так ли? – её английский был безупречен, чего я не мог сказать о своём.

– Хотел, но Вы лишили меня дара речи, – сказал я прежде, чем успел подумать.

– Жаль, что это свойство распространяется только на Вас, – ответила она, продолжая смотреть мне в глаза. – Как бы я хотела научиться лишать дара речи тех, кого мне совершенно не хочется слушать. А Вы мне интересны. И я жду, когда Вы вновь обретёте способность говорить.

– Как я могу быть Вам интересен, если Вы меня совсем не знаете?

Она рассмеялась:

– Именно поэтому Вы мне и интересны!

Я безуспешно пытался привести в порядок мысли. Настолько обескураживающий диалог был в моей жизни впервые. И тогда я решил пойти за Паулой, за её сумасшедшей искренностью, и сказал ей, искренне признался, что сконфужен. Она понимающе кивнула, представилась и спросила моё имя. Предложила вместе выпить мартини. Я согласился и когда сделал первый глоток алкогольного напитка, понял, что пропал. Я никогда не верил в этот бред сумасшедшего – в любовь с первого взгляда. У меня были женщины, много женщин, но ничего кроме лёгкой симпатии и физического наслаждения я никогда не чувствовал. Но сидя напротив этой необычной девушки, я вдруг осознал, что влюбился. Влюбился окончательно и бесповоротно. И уже тогда, в тот самый момент я так же ясно осознал, что это новое чувство не для меня. Человек, который столько всего совершил, не имеет права на любовь, не имеет права быть счастливым. Понимание этого сверкнуло в моей голове подобно молнии и тут же угасло. Угасло до того времени, когда я, слушая её мерное дыхание у себя на груди, понимал, что она любит того человека, которого никогда не существовало. Понимал, что у меня никогда не хватит духу рассказать ей правду о себе. А пока она сидела напротив меня, пила мартини и улыбалась. Сейчас я думаю, что хотел бы остаться в том мгновении навечно. Вновь и вновь пить крепкий напиток, чтобы собраться с мыслями и назвать её по имени. Ведь в то самое мгновение я и сам поверил в то, что всё возможно изменить.

– Этот номер в Вашем распоряжении, – говорит Александр Николаевич, пока портье открывает дверь в мой люкс. Я не заметил, как меня привезли в город и доставили в гостиницу. Будда говорит, что мы улетаем через три дня, а пока я волен делать всё, что хочу. Но если я попытаюсь сбежать или применить свои способности в корыстных целях, меня ждёт участь Эдуарда. Я молча киваю: мог бы и не говорить, я и так всё знаю.

Я знаю, что через три дня мой самолёт улетит навсегда. Я знаю, что там, где мы приземлимся, не будет ничего, кроме вечного кошмара. И я знаю, что пути назад нет.

Александр Николаевич уходит, оставляя меня одного в роскошном номере. Думаю о том, что также поступали с гладиаторами в Древнем Риме. Бойцов арены хорошо содержали, кормили, тренировали и даже давали женщин. Давали вкусить жизни вельмож, чтобы потом, на арене, рабы показали себя в наилучшей форме. Чтобы кровавый спектакль оказался по нраву высшему свету Рима. Кажется, с веками ничего не меняется. Человеческая натура остаётся звериной, хотя научный прогресс и пытается облачить её в более приличную форму. Я сам прекрасное тому подтверждение.

Медленно иду по двухкомнатному номеру. Моё временное пристанище напоминает музей. Гостиная в духе летящего барокко с огромным голографом в центре. Проектор голографического экрана, встроенный в пол, украшен золотыми вензелями. По четырём его сторонам поддерживают колонки маленькие пухленькие амурчики. С моим приходом система оживает, и над амурами появляется голографическая греческая статуя. Система гостиницы «Адамант» приветствует меня. Дева бархатным голосом рассказывает о возможностях гостиничного комплекса. На минус первом этаже раскинулся спа, лестница из которого поднимается к каскаду бассейнов под открытым небом. На верхних этажах есть всё: от магазинов и салонов красоты до кинотеатра системы IMAX. Если у меня нет настроения подниматься в кинотеатр, я могу посмотреть кино в своём номере.  Голограф оборудован новейшей системой полного погружения в виртуальную реальность. Трёхмерный звук обеспечивает потрясающее восприятие. Стены люкса шумонепроницаемы, поэтому я могу смотреть кино или слушать музыку на любой громкости. Мини-бар находится в тумбочке у дивана. Греческая богиня продолжает говорить, а я иду дальше. Я мог бы её выключить, но не хочу оставаться один. Её мягкий голос создаёт приятную иллюзию общества.

Моя спальня белая и слишком просторная. Над огромной кроватью, расположенной в центре зала, реет лёгкий шёлковый балдахин. Во всю противоположную стену – окна, за которыми располагается украшенный живыми цветами балкон.

Я выхожу на балкон, и система говорит мне, что подходить к краю опасно. Я не обращаю внимания на заботу компьютера и опираюсь руками на изящные листья аканта. С высоты сорокового этажа стеклянный город кажется игрушечным. Многочисленные стёкла отражают бронзовый закат. Огромные голографические экраны с рекламой внутри издалека видятся абстрактными картинами. Воздух наполняется вечерней прохладой. На моей высоте ещё можно дышать не только выхлопными газами, но и кислородом. Трассу для аэромашин вынесли за центральную окружную дорогу, и на том спасибо.

– Расскажи мне о себе, – шепчет Паула и кладёт голову на моё плечо. Мы стоим на террасе пляжного кафе. Сваи балкона утопают в золотом глянце воды. На горизонте медное солнце купается в море, и золотая краска солнечного диска дорожкой разливается по воде. Лёгкая музыка кафе переливается в пряном воздухе. Высоко в небе парят чайки.

Это уже слишком. Слишком хорошо. Так не бывает. Так не может быть. И что самое страшное, я не могу увидеть. Не могу увидеть, что случится дальше. Я впервые не могу прочитать свою судьбу.

– Что тебе рассказать? – тяну время. Я даже не знаю, что ответить ей. Я привык всё просматривать заранее.

– Всё, – по голосу слышу, что она улыбается. – Мне хочется знать о тебе всё.

Молчу. Останется ли она со мной, если узнает правду? Будет ли она класть голову на плечо преступнику?

Почему я не могу прочитать её?

– Если ты не готов поделиться своей историей, – наконец говорит Паула, – я не стану настаивать. Она поднимает голову и поворачивается ко мне. Я чувствую, как тону в её глазах. – Расскажешь сам, если захочешь, когда будешь готов. Я не обижаюсь.

Паула делает непроизвольный шаг назад, и я понимаю, что если сейчас не переступлю себя, не отвечу ей, она отдалится от меня. Я не могу её прочитать, но мне кажется, что для Паулы более всего важна искренность и честность. Паула настоящая. Открытая, сильная и честная. Такая, какими могли бы быть все люди, если бы захотели. С горящими глазами и широкой улыбкой, которую не смогли стереть с лица все её трагедии. А я не сомневаюсь, что таковые были. Почему-то мне кажется, что её жизнь, о которой я тоже почти ничего не знаю, не была лёгкой. Но бытие Паулу не сломало, как меня. Все её страдания будто придали ей сил и понимания. Понимания чего-то высокого, мне недоступного. Её пронизывающий прямой взгляд словно светится истиной. Знанием, которое невозможно выразить. Знанием без слов.

Сейчас я думаю, что лучше бы она отдалилась от меня. Но тогда у меня не хватило духу признаться себе в этом.

Я смотрю на залитый вечерним светом мегаполис с высоты сорокового этажа и в то же время робко пытаюсь удержать тёплое воспоминание одного мгновения. Мгновения, когда, кажется, я был счастлив.

– Моя история безрадостна, – говорю я Пауле в параллельной вселенной. – И мне не хочется, чтобы то, чего уже нет, мешало тому, что сейчас реально.

Её улыбка становится шире.

– Мой путь тоже не выстлан розами, но их шипами, – говорит она и немного хмурится. – Но как же можно насладиться ароматом цветов, если никогда не чувствовать смрада?

Дорогая Паула, знала бы ты о настоящем смраде... Но я молчу. Её замечание мне видится наивным, и я предлагаю ей игру: мы по очереди рассказываем друг другу истории о себе. Она соглашается, и мы идём гулять по берегу.

Солнце уже легло спать, и на небе загораются первые звёзды. Медный песок ещё хранит дневной жар, и мы с Паулой снимаем обувь. Мои ноги вязнут в горячем песке, пока я смотрю на вечерний мегаполис и представляю её руку в своей. Я даже чувствую тепло её ладони и сладкий запах её любимых «Jadore».

Паула родилась в благополучной семье, отец – биолог, мать – учительница. Когда Пауле было десять, в её страну пришла война. Её родители погибли от взрыва бомбы. Снаряд сбросили прямо на их дом. Паулу спасло то, что в это время она находилась в саду. Девочка отделалась несколькими ушибами и пожизненной травмой пережитого ужаса. Что ещё ужаснее, мировое сообщество до сих пор не признает факта бомбардировки мирного населения. Войны, в которой погибли её родные, не было. Бомбы были сброшены только на стратегически важные объекты.

Паулу забрала тётя. Когда Пауле исполнилось семнадцать, они с тётей переехали в другой город, туда, где не было войны. Паула окончила институт, получила диплом историка. Устроилась учителем в школу, как когда-то работала её мама. Зарплата была маленькая, но на жизнь хватало. Пауле стало казаться, что жизнь налаживается, у неё даже появился молодой человек. Но счастье длилось недолго: любимая тётя заболела. Рак. Денег на терапию не было. Женщина сгорела быстро, за несколько недель. Молодой человек, не выдержав горя своей подруги, оставил Паулу.

Жизнь должна была сломать её, но Паула оказалась сильнее. Девушка продала всё, что у неё было, и уехала на море. Она оставила всё – и горе, и слёзы – в другой стране.

Паула устроилась работать гидом в один из фешенебельных отелей класса люкс. Каждый день она рассказывала богатым туристам мифы и легенды древних цивилизаций. Каждую ночь она отправлялась гулять по берегу, запрещая себе плакать. И только тогда, когда усталость валила с ног, Паула шла спать в свою маленькую комнату, которую ей выделила администрация отеля.

А потом она встретила меня.

Я до сих пор не могу забыть историю женщины, которую любил. Ведь это была моя история, только с другим концом. Паула оказалась сильнее меня, намного сильнее. Она смогла вынести испытания достойно, в то время как я пал на самое дно. Мне стало стыдно. Я понял, что никогда не смогу рассказать ей правду о себе. Я никогда не смогу стать достойным её.

– Вы совсем разговаривать перестали, – говорит мне Александр Николаевич, постукивая пальцами по экрану планшета. Над монитором его гаджета парит маленькая голограмма. Её синеватое свечение делает лицо моего пленителя мертвенно-бледным. Думаю о том, что он действительно похож на мраморного Будду. – Вам совсем не интересно, куда Вас везут?

Отворачиваюсь и смотрю в окно. За ним проносятся стеклянные джунгли. Три дня в «Адаманте» прошли на удивление быстро.

– Вы же сказали, что мы едем в аэропорт, – отвечаю. – Выбора у меня уже нет. И более того, я больше не вижу свою судьбу.

Слышу, как Будда тихо смеётся.

– Нет, Джон, дар остался с Вами, можете не сомневаться.

Против воли мне становится любопытно, и я вновь смотрю на старика.

– Откуда у Вас такая уверенность?

Александр Николаевич хмыкает и показывает экран своего планшета. Над ним парит схематичное изображение мозга.

– Видите? – говорит он, показывая на пульсирующие красным участки голограммы. – Это сверхактивные нейронные связи вашего головного мозга. У обычных людей такого не бывает.

Я смотрю на цифровое изображение собственных мозгов, и мне становится дурно. Как? Как такое возможно?

Александр Николаевич видит выражение моего лица и говорит, что ночью, когда я спал, мне ввели новокаин. Затем мне в голову вживили электроды. И теперь я всецело принадлежу ему. Одного движения пальца по экрану планшета будет достаточно, чтобы посредством замыкания вживлённых в мозг электродов лишить меня жизни. И именно поэтому я ничего не вижу: программа изучает работу моего мозга.

Александр Николаевич продолжает говорить, но я больше не слушаю его. Я думаю о том, что более достойного наказания для себя я придумать не мог.

Всё, что происходит со мной, – заслуженно.

Мы приезжаем в аэропорт, у нас даже не спрашивают документы. Охрана проводит нас к трапу частного самолёта. Замечаю, что люди смотрят на Александра Николаевича чуть ли не с благоговейным страхом. Но мне не интересно кто он такой. Думаю, таких, как он, вообще не существует.

– Зачем ты это сделал? – спрашивает меня сестра.

Она сидит напротив, на ковре. Ковёр мягкий и пушистый. Я в нём утопаю, как в сахарной вате, как в облаке. Вокруг нас, по облаку, мчится игрушечный поезд. Я молчу. Сестра старше меня, сама должна понимать.

– Зачем ты убил голубя? – спрашивает вновь.

Я отворачиваюсь и смотрю на локомотив. Если нажать на кнопку пульта, мой паровоз издаст пронзительный гудок. Совсем как те старые поезда, которые иногда показывают по голографу в фильмах.

– Почему ты не отвечаешь мне? Я расскажу родителям!

– Не расскажешь.

– Почему?

– Потому что тогда тебе придётся рассказать им, что ты прогуливала уроки. Иначе как ты могла узнать о моем поступке?

Я вновь смотрю на сестру. В её тёмных глазах – отчаянье, обида и боль. Мне кажется, что я чувствую её. Но я не могу понять её – ей уже пятнадцать.

– Я прогуливала занятия ради тебя, – отвечает она робко.  – Ты пугаешь меня. Ты совершаешь такие вещи, которые...

Сестра замолкает и устремляет взгляд в пол.

– Я убил его, потому что он должен был врезаться в лобовое стекло автобуса. И тогда бы погибло много людей.

– Аллах Всемогущий! – сестра хватается руками за голову. – Откуда ты можешь это знать?

– Не знаю, – пожимаю плечами. – Я просто вижу, картинками. Ты много раз спрашивала об этом.

Сестра отрицательно качает головой. Её каштановые кудри разлетаются в стороны, отражая льющийся из окна золотой свет. У меня ещё два года. Ещё два года для того, чтобы изменить самое главное. В этом моё предназначение.

– Вы должны спасти мир, – говорит сестра голосом Александра Николаевича, и я открываю глаза. Подо мной километры пустоты, а вокруг всё та же сахарная вата. Облака. Пушистые, будто и вправду сахарные. Я отворачиваюсь от иллюминатора и смотрю на Будду.

– И для этого Вы вживили мне в мозг электроды? – спрашиваю.

– Это, так сказать, мера предосторожности, – хмыкает он и спокойно улыбается. Мне кажется, даже немного смущённо. – Когда Вы только осознаете всю грандиозность и значимость собственной миссии…

– Я не хочу ничего осознавать, – отвечаю резко. – Вы даже не дали мне выбора.

Теперь Будда смеётся.

– Его не дали себе Вы.

Стюардесса приносит нам меню. Изысканные блюда на краю неба. Есть даже вегетарианская еда и вино.

– Ресурсов не хватает, – продолжает монолог Александр Николаевич, разрезая сочный стейк. – За последние десятилетия произошёл огромный разрыв в уровне жизни между развитыми странами и странами так называемого третьего мира. Правительства всеми силами стараются избежать военного конфликта. Но не помогли даже вирусы. Так что я думаю, это неизбежно. Грядёт битва за ресурсы.

– Я думаю, правительства всеми силами эту ситуацию поддерживают. Я родился в такой стране, я много где был, пока скитался в бегах. И самые страшные люди, которых я встречал, – это миротворцы. Хуже только политики. Например, Вы.

– Да, – соглашается спокойно. – Я ужасный человек. Я могу есть мясо и запивать его вином, я могу летать на собственном «Боинге» и покупать «Ролекс», осознавая при этом, что потраченного мной состояния вполне хватило бы на то, чтобы вывести из кризиса какое-нибудь захолустье. Если я не ошибаюсь, Вы, Джон, вели себя примерно так же. Мы оба убивали и мы оба во всём искали выгоду. Только Вы однажды сорвались, а я со своей совестью сумел договориться.

– Иногда я жалею об этом, – говорю неожиданно для себя самого.

– Если у нас всё получится, я обещаю Вам мировую неприкосновенность. Вы больше не будете скрываться от закона. Пенсия у Вас будет достойной. Личный самолёт Вы, конечно, не потяните, но вот собственный дом на берегу моря – вполне. Вы станете героем и сможете вернуться к Пауле, не боясь быть раскрытым. Вы ведь из-за этого её оставили?

– Вы меня не так поняли. Я жалею о том, что не сорвался раньше. А ещё больше – о выбранном пути.

Александр качает головой:

– А вот сейчас Вы меня почти разочаровали. Почти, потому что я надеюсь, что Вы ещё образумитесь. Ведь нет ничего более прискорбного и комичного, чем преступник с высокими моральными ценностями.

– Нет, есть. Это человек, который осознанно договаривается со своей совестью.

– И вновь не верно, – Александр Николаевич делает глоток вина. – Хуже преступника с высокими моральными ценностями только человек, который дошёл до такой жизни, что позволил вживить себе в голову электроды.

В отношении меня Будда, конечно же, прав. Но в остальном... Я молчу, не хочу с ним спорить. У меня нет на это душевных сил. Но более скверного чувства, чем то, что я испытываю по отношению к этому человеку с лицом просветлённого дервиша, я ещё не испытывал к людям. Почему-то мне кажется, что люди именно с такими лицами святых вершат самые страшные деяния. Деяния, которые никто и никогда не осудит.

– Давайте оставим обсуждение вашего пути, Джон, – вновь говорит Александр. – Я хочу спросить Вас о нечто более важном.

Удивляюсь. Неужели моё мнение ему и вправду интересно?

– Если бы спасти человечество можно было, уничтожив его бо́льшую часть, оно бы стоило того?

Вопрос меня обескураживает. Меньше всего я ожидал от Будды вопроса подобного рода. Но Александр Николаевич внимательно смотрит на меня, и я вдруг понимаю, что могу прочитать его. Могу прочитать человека, которого успел возненавидеть всем сердцем. Его бытие настолько ужасно, что... Я заставляю себя разорвать нашу с ним ментальную связь. Я не думал, что его вопрос настоящий. И я не думал, что в душе Будды творится ураган. Александр Николаевич понимает, что я его прочитал: он отворачивается, делает глоток вина.

– Как Вы думаете, жизни миллионов могут быть платой за сохранение человечества? – он повторяет свой вопрос.

Будда больше не смотрит на меня. Он разглядывает остатки вина в своём бокале.

– Мы не имеем права даже задавать вопросы подобного рода, – отвечаю наконец.

– К сожалению, это не так, – вздыхает Будда и допивает вино.

Больше Будда не говорит.

Самолёт приземляется в стране, которой нет на картах. Нас встречает кортеж, и мир вновь проносится мимо меня. Вновь шикарная гостиница и дорогой ресторан. Александр Николаевич как всегда вежлив и спокоен. Он знакомит меня с такими же, как и он, – изысканными повелителями судеб со скучающими лицами уставших игроков.

Затем меня приводят в какой-то исследовательский центр. Будда говорит, что в его стенах создаётся будущее. Мне в это верится слабо, но я молчу.

В том же центре мне выделяют комнату. Чтобы легче было вести наблюдение за моим состоянием.

Определяют в отдел нейрофизиологии мозга и искусственного интеллекта. От одного названия мне становится дурно: кажется, я начинаю догадываться, роль какого «изобретателя» будет отведена мне. Затем меня знакомят с персоналом. Подчиняться я буду доктору Гарри Уилсону, чью фамилию так любезно позаимствовал Александр Николаевич.

На следующий день начинаются эксперименты. В белой комнате с белыми стенами.

Меня бреют налысо и смазывают череп холодным электропроводным гелем. Ледяные детекторы размещают на месте выхода тончайших электродов, которые действительно оказались в моей голове. К спинному мозгу подсоединяют новые датчики. Каждая игла нестерпимой болью пронизывает меня насквозь, и я проваливаюсь в черноту.

Проходят несколько дней – надо мной ставят опыты. Я теряю сознание сразу, как меня подключают к компьютеру. Выход из симбиоза с машиной мучителен: меня тошнит, тело болит так, словно меня режут.

Гарри и его команда стараются причинять мне как можно меньше боли, я вижу. Этот Уилсон – хороший человек. Но его дочка тяжело больна, и единственный способ оплатить лечение – делать то, что он презирает. Он ненавидит Александра Николаевича и весь его проект. Гарри постоянно извиняется передо мной, а я ему отвечаю, что всё хорошо, что происходящее – мой выбор, и учёный ни в чем не виноват.

Гарри каждый день справляется о моём самочувствии, снимает показатели моего организма, всё прилежно записывает в свой планшет. Уилсон даже рассказывает мне о гениальной учёной – создателе теории систем отсчёта в мультивселенной. Её звали, кажется, Марита. И то, что сейчас происходит со мной, – происходит по её вине и вине её мужа – Нобелевского лауреата Марка Фатум. Они оба уже умерли, оставив миру то, что оставлять было никак нельзя – свои безумные теории. Гарри рассказывает об изобретении Мариты – загрузках – но я его не слушаю. Мне нет дела до телепортации информации о взаимодействии частиц, образующих сознание. Мне нет дела до иных Вселенных. Тогда Гарри интересуется, не начал ли я видеть «картины или действия» при симбиозе с машиной. Пока нет.

Пока лишь чернота.

Со временем я стал легче переносить эти пытки. При подключении перестал сразу терять сознание: некоторое время я даже слышу разговоры в лаборатории. Гарри говорит, что это успех.

И я привыкаю. Привыкаю к страшным процедурам и новой жизни подопытной мыши. Мне больше не хочется бороться, теперь я жду «выходных» – дней, когда меня не будут мучать, и я смогу спокойно лежать и смотреть в окно. На пронзительно-голубое небо и высокие берёзы. Они шелестят легонько, и кажется, что сквозь листву струится солнечный свет, будто лёгкий тюль. Наверное, это эффект отражения стекла, не знаю. Но он очень красив. И среди этого света я вижу её, вижу Паулу.

Она является, словно ангел, и улыбается мне. Улыбается сквозь свет шелестящих берёз окна моей каюты. Каюты... Палаты.

Почему свою палату я называю каютой?

Наверное, это всё из-за этих процедур, из-за загрузок. Кажется, я начинаю сходить с ума. И кажется, во время сеансов подключения к компьютеру начинаю видеть неясные изображения.

Говорю о своём наблюдении Гарри. Его глаза загораются: я превзошёл все его ожидания. Но тут же спохватывается, сникает и просит прощения. Ему передо мной стыдно. Но он учёный, и эта работа, которую он презирает, ему интересна. Интерес – вот, что наравне с ленью двигает прогресс. Меня всё чаще посещают философские мысли. Неужели я так быстро сдался, родная?

А ты помнишь ту перламутровую подвеску, что я подарил тебе? Жемчужный наутилус, оплетённый серебряной сканью, на веревочке, которая напоминала тоненький перекрученный канат? Кажется, раньше вместо веревочки была цепочка. Я тебе не говорил, но я нашёл его на берегу моря. На берегу самого настоящего моря. Был закат, я гулял по берегу один, пока ты сопровождала очередной автобус с туристами. Волны неспешно накатывались на золотой песок. Я присел у кромки воды отдохнуть. Я смотрел на море, на бесконечную водную гладь, которая сливалась с небом на горизонте. Я запустил пальцы в песок и чувствовал, как вода, наползая на берег, мягко обнимает меня. И тут волна накатила на меня, облив с ног до головы и оставив в ладони наутилус. Море подарило мне ракушку, чтобы я подарил её тебе. Маленький символ бесконечности.

– Вы меня слушаете? – спрашивает Гарри.

Точно. Я уже и забыл, где нахожусь.

Извиняюсь, говорю, что нет. Уилсон отвечает мне, что я стал очень рассеянным и его это беспокоит. Хотя все показатели в норме. Я прошу Гарри не переживать, на что он вздыхает, сконфуженно поправляет очки. Джон, говорит он тихо, прошу, откажитесь от финального эксперимента. Он вас убьёт.

Я возвращаюсь на землю. Уилсон говорит мне, что поможет мне сбежать, что он не готов становиться убийцей.

Я хочу согласиться. Ведь это самый настоящий подарок судьбы. Но... Но этого мало. Я ещё не искупил свою вину.

Ведь это я выкрутил руль отца. Если бы я тогда не просил папу остановиться, если бы так отчаянно не пытался предотвратить свою фантазию... Если бы... Они были бы живы. Это я, протиснувшись между передними сиденьями, пытаясь заставить папу затормозить, это я не слышал слова отца о том, что нам надо перестроиться на другую полосу. Я хотел всё сделать немедленно. И сейчас я, наконец, всё вижу. Как в замедленной съёмке вижу, как родные умирают по моей вине.

Я вижу, как делаю всё, чтобы узнать как можно больше о своём соседе по комнате в детском доме. Я вижу, как он убивает себя через год после того, как покинул приют. И я вижу, что если бы я не поступил с ним так, он был бы всё ещё жив.

Я вижу, как торгую судьбами, наживаясь на трюках, которым научился у цыган, когда продавал наркотики. Я вижу, как мои ошибки убивают людей. А я получаю свои деньги. Я вижу, что именно поэтому меня и нанял Будда.

И я вижу её, вижу своего Ангела, свою Любовь, которую так долго искал. Искал во тьме. Паула улыбается мне, но я всё равно покидаю её.

Поэтому я говорю, что никуда не убегу. Я соглашаюсь на финальную загрузку.

Гарри с ужасом смотрит на меня и шепчет, что не понимает. Почему я так поступаю?

Но я не отвечаю ему. Я просто спрашиваю, когда всё начнётся? Сколько у меня осталось времени.

Два дня.

Мне кажется, целая вечность. Лучше бы меня убили сегодня. Что может быть хуже смерти? Только её ожидание. Когда ты знаешь, что она неизбежна. Когда чувствуешь каждой клеточкой своего тела грядущий конец. Конец всему. Когда живёшь – шанс есть всегда. И это вселяет надежду, очень глупую надежду на то, что смерть не придёт никогда. Но когда ты понимаешь, что век твой отмерен, и что нет ничего... Кроме этих двух дней.

Двух часов.

Двух минут.

Двух секунд.

Что будет потом?

Ничего.

Вечное ничто.

– Данные к загрузке в мозг готовы, – обращается ко мне лаборант.

Я вновь в белой комнате. Последний эксперимент, которого я не переживу. Последнее моё пристанище – белая комната с белыми лаборантами в ней. И что же дальше? Я сольюсь с вечным светом этого искусственного мира, или...

Я подтверждаю загрузку, и ангел запускает систему. Гарри смотрит на меня, в его взгляде – паника. Я выдавливаю из себя улыбку, и учёный нехотя поворачивается к компьютеру. На голографе мерцают показатели жизненно важных систем моего организма. Компьютерный голос говорит, что загрузка данных в мозг успешно завершена. Лаборант подтверждает, что состояние объекта в пределах допустимого. Пульс 110. Давление 140 на 90. Лаборант выводит данные нейронной синхронизации на голограф. В лаборатории воцаряется гробовая тишина.

На голографе одни помехи. Мы ждём. Кажется, целую вечность. Лаборант предлагает Гарри отдать приказ простимулировать мозг, увеличив напряжение в электродах.

– Ты видишь меня? – сквозь вечность спрашивает меня Паула голосом Александра Николаевича. Вижу, родная. Хотя, знаю, это – не ты.

Я вижу, как взрываются бомбы. Вижу, как среди бескрайней пустыни идёт неистовая война.

– Боевики вышли из-под контроля, – на золотом фоне вечных барханов стоит молодой джентльмен в костюме. Волосы молодого человека белые, уложенные на пробор. Молодой человек смотрит вдаль и курит папиросу. Прям как Эдуард.

– К сожалению, мы потеряли управление, – вступает в диалог пожилая дама. Она похожа на старую рыбу с большими глазами за толстыми стёклами очков.

– А это значит, что мы больше не управляем историей, – на сцене появляется пожилой мужчина, напоминающий коршуна. Александр Николаевич собственной персоной, не иначе.

– Это не совсем так, – вступает в диалог леди в тюрбане. – Историю мы можем переписать.

– Именно, – соглашается китаец. – Они даже ничего не заметят.

– Только вот надолго ли их хватит? – спрашивает граф. Или это спрашиваю я?

Беседующие смеются.

– Вы так и не поняли смысл игры в покер, – говорит Коршун, – а пора бы.

– У меня впереди вечность. Не так ли?

Пустыня наполняется смехом.

– Получилось! – слышу вдалеке. – Массив данных успешно загружен в мозг Джона.

Паула стоит напротив меня. Она улыбается. Её волосы освещает золотое солнце. Она говорит со мной.

– Его имя должно остаться в истории, – смутно понимаю, что голос принадлежит не ей. – Если он не переживёт реабилитацию, я хочу сохранить его жертву для всего человечества. Ведь благодаря ему мы сможем пережить Войну.

– Но он же преступник, Гарри. Я считаю, что Ваше имя должно стоять рядом с именем великого учёного – Мариты Фатум.

– Пусть в открытии значится моя фамилия. Вы ведь даже не спросили меня, когда делали ему новые документы.

– Твоя фамилия очень распространённая.

– Так я же не против, Александр Николаевич. Только вот я не убийца, а учёный. Человек погибнет по моей вине. И самое малое, что я могу сделать для него, это вписать его имя в историю. Ведь без него, без нашего гения, ничего бы не получилось. Мы бы никогда не смогли сделать загрузки реальностью. И теперь мы можем говорить о том, что идея Мариты Фатум о телепортации информации и человеческого сознания реальна. В будущем мы сможем не только создать единую Базу Памяти, но и подключать к ней людей. И всё это стало возможным только благодаря жертве Джона.

– Ох уж этот человеческий сентиментализм! – вздыхает Паула голосом Александра Николаевича. – Будь по-вашему.

– Ты простишь меня? – спрашиваю я её. Спрашиваю и плачу. Ведь я, наконец, научился любить. Кажется, я учился этому целую вечность.

Она улыбается и плачет. Кивает.

Знаешь, говорит Паула теперь уже своим голосом, сколько бы книг не было написано, сколько бы историй не было рассказано, сколько бы песней не было бы спето – все они про нас. Про тебя и про меня. Про то, как ты плачешь. Про то, как ты смеёшься. Про то, как ты смотришь. Когда ты любуешься закатом, ты немного наклоняешь голову набок. Только ты можешь наклонить голову так. И в этом твоём жесте – целый мир. Никто не улыбается, как ты. Никто. Никто не говорит, как ты, никто не думает, как ты. И никто не ошибается так священно, как ты. Никто не любит, как ты. Никто не умеет прощать, как ты.

Ты – есть.

Мир строится, мир рушится, мир погибает и возрождается вновь.

Мы – вечны.

Я люблю тебя.

Паула улыбается мне. Она простила меня, я это знаю, я это чувствую.

Фигура Паулы тает в лучах заходящего солнца и становится светом. Истинным светом безусловной любви.

Я смотрю на сияние сквозь радугу слёз. Свет разливается по вечернему морю, словно молоко, и скрывает волны от глаз. Сияние всё разгорается и разгорается, искрится всеми цветами бытия и поглощает меня.

11.png