11.png

Роман-эпопея

11.

 

Иисус сказал им в ответ: если Я и Сам о Себе свидетельствую, свидетельство Моё истинно; потому что Я знаю, откуда пришёл и куда иду; а вы не знаете, откуда Я и куда иду. 

Вы судите по плоти; Я не сужу никого.

Иоанн 14-15.

Библия, «Новый Завет».

 

Играет Вивальди. Переливами звенит аллегро «Весны». Сквозь радость скрипки слышу пение птиц. Волшебство: скрипки поют, как птицы. Переговариваются. Просыпаются в пробуждении весны.

Высокие горы с белыми вершинами на фоне цифрового неба стен моей каюты. Среди гор – древний монастырь, окружённый реликтовыми соснами. Монахи в кашаях цвета заходящего солнца – цвета смерти. Древняя сказка седых легенд. Вековые сосны шумят под музыку великого классика. У предыдущего владельца каюты на заставке стояло море, но я больше люблю горы. Они успокаивают меня, и чудится мне, что я чувствую свежий запах реликтовых сосен и слышу перекатывание молитвенных барабанов.

Я лежу и слушаю музыку. Я не хочу подниматься, не хочу спешить. А ещё я очень надеюсь, что сегодня не услышу сирену. Моя каюта – непозволительная роскошь для одинокого солдата. Моя награда за пятнадцать лет успешных миссий. Последним жителем этой каюты был пилот боевого робота. Кажется, его звали Макс. Но он погиб наверху.

Там, наверху, ещё остались люди. И они каким-то образом продолжают существовать даже по прошествии стольких лет после Вторжения. Непостижимо.

Вновь играет будильник, а я слушаю музыку. Она звучит всё громче и громче, симфония расцветает, неистовой волной накатывается на меня и ослепляет...

Я открываю глаза. Голубое небо в окне чистое и высокое. На пронзительном небе сияет яркое солнце. Это оно разбудило меня.

Солнце и музыка. Музыка... Ничего прекраснее в жизни не слышал. Словно музыка пела весну. Мне снился удивительный сон – никак не могу вспомнить. Чувствую лишь то, что это видение было наполнено и надеждой, и тоской. Смертельной, невыразимой, безысходной тоской. И то чувство из сна... оно так похоже на наше бытие. Бытие на последней земле среди бескрайних вод.

Больше века прошло с тех пор, как катастрофа постигла весь наш мир. Кто знает, осталась ли ещё земля. Многие полагают, что кроме нашего острова суши не осталось. Есть легенда, что после Катастрофы часть людей спаслась на гигантских кораблях, которые ещё называют ковчегами. Правда, это всего лишь легенда. К нашей земле за сто с лишним лет после Крушения ещё никто не причаливал.

Я смотрю на пронзительно-голубое небо, и в голове всплывают предания о мире предков. Говорят, будто им были доступны великие знания, и они летали по небу на стальных птицах. Сказания молвят о том, что праотцы могли взмывать и выше неба, за облака: их колесницы поднимались в черноту мироздания, где обитают солнце и луна. И что обладали пращуры знаниями богов – предкам были подвластны силы природы, они могли вызывать дожди и засухи. Их стальные корабли плавали в пучине вод. Может, ковчеги до сих пор плавают в чреве вечного океана?

Улыбаюсь: всё это было очень давно. Если оно и вправду было, конечно. Мне кажется, это воспоминание о том, что существовало лишь в наших снах. В моих снах. Снах, которые всё ещё страшат меня. Отец мне говорил, что кошмары надо принимать, принимать для того, чтобы они растворились в ежедневной рутине и стали привычными. Всё, что привычно, пугать не может.

Сажусь на постели. Голова тяжёлая и кружится, словно я захворал. Пытаюсь встать, и мне чудится, будто я продолжаю слышать музыку. Музыку из моего сна, музыку весны. На каких инструментах можно так играть?

Встаю: шатает. Голова болит, будто её сдавили обручем. Пересиливаю себя и снимаю ночную одежду. Надеваю штаны, подпоясываю их бечевой и накидываю рубаху. Застилаю покрывалом соломенную постель. Выхожу во двор и умываюсь в чане с водой. Яркое солнце уже припекает. Совсем худо: боюсь, не осилю сегодняшних работ. Не выдерживаю и опускаю всю голову в чан. Не дышу, остаюсь в воде, давая ей забрать мою боль. На закрытых веках переливаются разноцветные круги. И тут мне чудится, будто вижу я. Сквозь закрытые веки вижу, как иду в вечной тьме. Иду долго-долго, целую жизнь. Иду по дороге, которую не вижу, но чувствую. И чувство это заменяет мне видение, оно даже ярче него. Оно открывает мне знания, доселе неведомые. Я вижу, нет, я чувствую города, охваченные огнём, города из стекла и металла, испепелённую солнцем пустыню и спящих в вечной тьме людей. Люди спят в большом ковчеге, как у предков, только этот ковчег плывёт среди звёзд. И я тоже сплю, прямо сейчас сплю и плыву в бесконечности. И это последнее видение так ошеломляет меня, что я падаю вместе с чаном на землю.

Рядом раздаётся звонкий смех. Я с трудом снимаю с головы посудину и пытаюсь разглядеть своего гостя сквозь радугу струящейся воды.

– Ну, ты, Ханаан, даёшь! – звенит детский голос. – Перевернуться вместе с чашей для умывания! Напился вчера что ли?

– Ефер, мне просто плохо, – сквозь светящиеся искры света вижу соседского сына. – Кружится голова. Поможешь мне?

Мальчонка подбегает ко мне и протягивает руку.

– Значит, напился, – смеётся он и помогает мне встать. Я улыбаюсь: знаешь, говорю ему, бывает, что люди просто болеют.

– Мама говорит, что просто так люди не болеют, – он отрицательно качает головой. – Мы хвораем, если ошиблись в чём-то, а Господа не услышали.

– Может, твоя мама права, – я окидываю взглядом свою мокрую одежду. Переодеваться не охота: под таким солнцем рубаха быстро высохнет.

Я возвращаю чан для умывания на место, иду в дом, беру хлеб и наливаю в кружку воду. Выхожу завтракать на улицу, чтобы одежда высохла. Ефер всё ещё ждёт меня. Мы садимся на крыльцо, и я отламываю кусок хлеба мальчику.

– Ханан, ты заметил, что давно не было дождей, – Ефер жуёт и смотрит в безоблачную высь.

Золотые волосы мальчика сияют на солнце. Солнце. А ведь на так давно мы все молились, дабы, наконец, освободилось небо, и наша земля осталась бы жива.

– И теперь нам надобно дождя? – со смехом спрашиваю.

Ефер хмуро смотрит на меня.

– Ты действительно такой или только притворяешься? – качает головой мальчик. – Земля скоро начнёт открываться.

– Ты веришь в это?

– А ты?

Не знаю. Эпоха предков завершилась более века назад, за это время были и солнечные дни. Только вот суша так и не явилась из-под вод. Я улыбаюсь Еферу и говорю, что хочу верить. Хочу верить в то, что у нас всех, живущих на последней земле, есть будущее. Мальчик улыбается и уверяет, что Господь не может нас оставить. Что Он сохранил эту землю для нас. Ефер говорит, а я думаю, что его слова очень похожи на то, во что верит Сара. Она видит во всём мире чудо, в то время как мой взор упирается лишь в ежедневный непосильный труд. Труд на поле или кошмары в башне. Я выбрал бытие пахаря. Я киваю Еферу а сам думаю, что Он покинул нас давным-давно, и что наша земля больше похожа на вечную тюрьму.

Мы заканчиваем завтрак, я отношу посуду в дом, и мы с Ефером выходим на улицу. Мой дом стоит на небольшом возвышении, и отсюда открывается прекрасный вид на селение. Дома, сложенные из обожжённых кирпичей, ровными улочками спускаются к основанию горы. Внешний её склон почти отвесный, он защищает нас от моря и стихии. Внутренняя сторона горы образовывает полукруг, внутри которого на плато и раскинулась деревня, разделённая на две части полосой деревьев. За деревней к морю спускаются посевные поля, перемежаясь редкими рощицами. А перед деревней, у самой скалы, – башня. Наши предки начали строить её давно, когда ещё прибывала вода. Одна сторона башни образована самой горой, а другая сложена из кирпичей. Башня должна была нас спасти, если бы вода затопила деревню. Но вода остановилась, а башня стала нашим городом – местом, где разместилось деревенское собрание старейшин, организовали свои мастерские ремесленники, а в погребах хранится продовольствие.

– Ты сегодня где работаешь? – спрашивает меня Ефер, когда мы спускаемся в деревню.

– В поле.

– Я провожу тебя до поворота?

– Конечно, – я треплю его по голове. – А тебе потом куда?

– Матери помогать. Она сегодня работает на рынке у башни.

– Почему сейчас ты не с ней?

Ефер сконфуженно смотрит на меня.

– Она мне разрешила поиграть, поэтому я пришёл к тебе.

Я улыбаюсь мальчику. Тяжело ему без отца. Его отец был рыбаком, а рыбаков часто забирает море. Я беру Ефера за руку, и мы вместе идём до дороги, что ведёт к полям. Сейчас ещё утро, и на поля идут многие жители деревни, с нами здороваются и справляются о самочувствии. У крайнего дома, у поворота, Ефер со мной прощается и говорит, что ещё зайдёт в гости вечером. Я отвечаю ему, что буду ждать, и мальчик убегает. Я некоторое время провожаю его взглядом, затем отворачиваюсь и иду в поле.

Солнце светит всё ярче и жарче: работать будет тяжело. По обеим сторонам дороги растут высокие пальмы, их фиолетовые тени падают на жухлую траву. Помню, когда я был таким же маленьким, как Ефер, солнце светило холоднее и реже. Отец мне рассказывал, что в его молодость солнечные дни были настоящим сокровищем. Может, и правда, погода меняется, и для нас откроется Новая Земля? Улыбаюсь: и я уже думаю, как Сара. Сара. Красивая умная девушка – сирота с соседней улицы. Она тоже работает в поле и служанкой у своей тётки. Её мать погибла при родах, а отец умер от какой-то болезни, когда Саре было пять лет. Сару забрала сестра её матери, у которой пятеро детей. С тех пор Сара спит в сенях, встаёт раньше всех и готовит завтрак. Днём работает в поле, а вечером убирает дома. И так каждый день. По сравнению с ней моё бытие одинокого мужчины свободно и празднично. Но я никогда не слышал, чтобы Сара жаловалась на жизнь. Наоборот, она с такой благодарностью говорит о Господе, что мне становится стыдно. Наверное, поэтому я не могу принять её. Я вижу, с какой искренней теплотой она относится ко мне, как улыбается и как говорит. Я не могу понять, почему выбор такого светлого существа, как Сара, пал на меня. Но мне нечего ответить ей. Я ничего не чувствую. Я даже признался ей в этом, но Сара лишь загадочно улыбнулась, поправив прядь своих кудрявых пепельных волос.

– Ханаан! – кто-то зовёт меня, и я невольно вздрагиваю. Оборачиваюсь. Ко мне со стороны деревни бежит Фалек, старший сын старейшины Мафусаила. – Эй, – Фалек машет мне рукой, – подожди!

Я останавливаюсь и машу ему в ответ. Наверное, сегодня он тоже работает в поле и хочет компанию. Поэтому я не иду навстречу, а просто жду. Когда юноша подбегает ко мне, по выражению его лица я понимаю, что он бежит не на пашню, а за мной. Фалек с ужасом смотрит на меня, хватает за руку и тащит обратно в деревню.

– Ханаан, – говорит он, не отпуская мою руку, –  тебя старейшины зовут в башню!

– Сегодня я работаю в поле, – я пытаюсь освободиться, но молодой человек изо всех сил держит меня. – Вчера я был в городе. Отпусти меня! Я не хочу, чтобы при распределении мне досталось хлеба меньше, чем остальным!

– Тебе этот день зачтётся, – сердито отвечает Фалек и продолжает вести меня. – Твой отец предупреждал, что ты будешь беспокоиться о хлебе. Но ты срочно нужен в городе!

Слова Фалека заставляют моё сердце сжаться.

– Хорошо, – отвечаю. – Отпусти меня. Я пойду с тобой. Что случилось?

– Я не могу сказать, – Фалек отпускает меня. – Сам увидишь, когда придём.

Мне его слова не нравятся, и я ускоряю шаг. Теперь Фалек едва поспевает за мной.

– Что-то случилось с башней? – спрашиваю его. Юноша отрицательно качает головой. Он вновь говорит, что я сам всё узнаю, когда придём. Тогда я уточняю, все ли живы? Со старейшинами всё нормально? Фалек утвердительно кивает, и страх немного отпускает меня. Раз все живы, то ничего страшного не произошло. В прошлый раз Фалек таким же образом привёл меня руководить менами, когда вышел спор, кто же из деревенских будет почётным руководителем весеннего рынка. Я даже не предполагал, что он предложил меня: я бы лучше в поле работал, чем с торговцами.

Я говорю сыну Мафусаила, что менами руководить больше не буду. Но Фалек даже не улыбается. Он молча идёт вперёд. Я замолкаю тоже. Что бы там ни было, хоть к знахарке в башне зайду, расскажу о своих кошмарах, которые вновь стали одолевать меня. Может, посоветует какой-нибудь отвар.

Мы минуем деревню, спускаемся в небольшой лес, который разделяет деревни у башни. Дорога выводит нас во второе селение, у самого подножия горы. Это селение богаче моего: среди домов растут деревья, и внутренние дворики купаются в благодатной тени. За поселением – большой рынок и башня в скале. Город.

Мы проходим селение и рынок. Пока идём по деревне, думаю о том, что неплохо переселиться сюда. Только тут людей больше. Мне тем и понравилось жить на отшибе, что тишина и покой, хоть и деревьев мало. Правда, когда уезжал от отца в крайнюю деревню, солнце ещё так не буйствовало.

Доходим до башни. Она высокая, почти как скала, ярусами поднимается к небу. На самом её верху есть смотровая площадка, на которой располагается морской дозор. На протяжении ста тридцати лет дозорные вглядываются в морскую даль с надеждой на то, что однажды на горизонте появится ковчег. Но годы идут, а море всё так же пустынно. И сейчас дозорные – лишь символ нашей общей легенды и веры, наша надежда, ставшая просто традицией.

Проходим рынок у основания башни: как обычно летом базар оживлён, народ толпится, галдит. Прилавки с крашеными тканями перемежаются палатками с тушками птиц, пряностями и рыбой. Хозяева зычно зазывают покупателей или громогласно оглашают, на что хотят обменять свой товар. Где-то среди этой разноцветной толпы Ефер помогает своей матери продавать овощи.

Заходим в башню. Первые пять этажей построены без окон на случай затопления, поэтому внутри всё освещается факелами. Когда вода стала отступать, предлагали пробить окна, но старейшины запретили: кто знает, ведь может случиться и так, что вода вновь начнёт возвращаться. Зато позволили выкопать неплохой погреб, в котором теперь хранится продовольствие.

Первый этаж башни занимает внутренний рынок, который работает даже во время сезонов дождей. Столы, выставленные по обе стороны главного коридора, освещаются коптящими факелами. Золотые отблески пляшут на гудящей толпе, и чудится мне, что так уже было. Конечно же, я много раз бывал внутри башни, ведь мой отец – старейшина правящего совета. Но меня охватывает чувство совершенно иное. Будто я сейчас иду по коридору, охваченному пожаром. Такому же коридору, с тем же чувством бытия, неповторимым оттенком реальности, только сам коридор иной. И мой путь ведёт никуда: из подземелья выхода нет. На нас сбросили бомбу. Но иные же не используют бомб. Конечно, бомба ядерная, как в Хиросиме. Или, они, наконец, решили нас уничтожить?

Коридор мерцает красным. Отец несёт меня на руках. Мама бежит рядом. Вокруг много людей: они кричат, толкаются. Мы продираемся сквозь паникующую толпу, кто-то вопит, что корабль тонет. Мне становится страшно и я плачу. Отец пытается меня успокоить, он окликает меня, но зовёт он меня чужим голом. Детским голосом.

– Ханаан! – резкий вскрик выводит меня из небытия, и я вновь оказываюсь в своём родном коридоре. Фалек обеспокоенно смотрит на меня: я остановился посередине прохода. Люди меня обходят, ругаются. Я словно во сне киваю Фалеку, и мы вновь идём вперёд. Что со мной происходит? Почему видения вернулись ко мне? После того, как поговорю с отцом, обязательно зайду к Фариде – знахарке с золотыми глазами.

Мы минуем зал ремесленников и поднимаемся по лестнице на второй этаж. На втором этаже есть библиотека и ещё ремесленные мастерские. На третьем и четвёртом этажах расположились знахари, есть даже зал для жития хворающих. На пятом – школа, а на шестом – большой зал собраний. На самых верхних этажах – покои старейшин и их семей. Я  – единственный, кто предпочёл уехать из башни в деревню. Жизнь внутри сырого каменного строения мне не нравилась: она у меня вызывала чувство непрекращающейся тоски и странные воспоминания. Воспоминания о том, чего никогда не существовало. Когда я только оставил отца, видения и сны меня покинули. Я был уверен в том, что кошмары связаны с башней. Но совсем недавно видения начались вновь, и я не знаю, что мне делать.

Мы проходим стражу, и Фалек заводит меня в полукруглый зал собраний. Сквозь неровные окна, выбитые почти у самого потолка, льётся солнечный свет. Пыль кружится в потоках света, сияет. Она напоминает снег. Лёгкий снег, больше похожий на пепел. На пепел от факелов... С противоположной стороны зал освещают факелы. Сидения амфитеатром спускаются к самому центру, где обычно выступает оратор. Тринадцать старейшин расположились на своих местах, а в центре, на полу, сидит человек. Даже отсюда я обращаю внимание на его странные одежды: его тело обтягивает светлая ткань, будто сшитые вместе рубаха и штаны, только сшитые очень плотно по фигуре; на голове сверкает серебристый обруч.

Старейшины обращают на меня взоры, отец встаёт и приветствует меня. Он благодарит Фалека, и тот покидает помещение. Происходящее мне кажется странным.

– Ханаан, – говорит мне отец, – всё, что ты здесь услышишь, должно здесь же и остаться.

Я согласно киваю и спускаюсь, сопровождаемый пристальными взглядами старейшин. Видимо, они не очень хотели, чтобы отец звал меня. Я их понимаю, я бы тоже не звал на совет себя. Отмечаю ещё одну странность: кроме меня наследников других старейшин нет.

Я останавливаюсь недалеко от нашего гостя. Обращаю внимание, что человек в странной одежде измучен – его щеки запали, он болезненно худ. Мужчина замечает на себе мой взгляд и отводит глаза.

– Что вы с ним сделали? – вопрос вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Кто-то из старейшин осуждающе вздыхает.

– Мы нашли его в море несколько часов назад, – отвечает мне отец.

До меня не сразу доходит смысл сказанного. Сначала я обвожу взглядом собравшихся: мужи молча смотрят на меня. И от их взглядов мне становится не по себе. Я вновь обращаю взор на человека, измождённого морем. Его чёрные, перетянутые серебристым обручем, кудрявые волосы засаленными сосульками свисают до плеч; одежда, состоящая из сшитых вместе рубахи и штанов, всё ещё мокрая.

Этого не может быть. Или...

Незнакомец поднимает на меня взгляд и что-то говорит. Только я его не понимаю. Никогда не слышал такого наречия.

– Вы давали ему воду? Может, он рыбак из крайнего селения?

В ответ тишина. И эта тишина пугает меня больше, чем человек моря.

– Сын, – отец подходит ко мне, кладёт на плечо руку. Меня сковывает холодом: отец никогда прежде так не поступал. – Ты должен слушать нас очень внимательно. Ты мой наследник, и я верю в то, что ты обладаешь достаточной силой духа, чтобы помочь нам.

– Помочь?

Я в замешательстве оглядываю стариков: кто-то согласно кивает мне, кто-то хмурится, кто-то, наоборот, отводит взгляд.

– Ты покинул нас, – говорит за моей спиной Нахор, и я оборачиваюсь. Он сидит на скамье, скрестив на груди руки. Острые чёрные глаза, словно горящие угольки, смотрят на меня из-под густых белоснежных бровей. Нахор – один из древнейших людей. Он был стар, когда я был маленьким, но минуло двадцать лет, а этот человек всё ещё продолжает жить.

– Я думал, покинуть нас тебя заставила правда, – говорит Нахор.

Моё сердце бешено колотится. Я не понимаю, что со мной происходит; страх, почти животный страх, без причины леденит мою душу. Слова Нахора отзываются тянущей печалью, чёрной глубокой тоской. Эта тоска способна разрушить мой мир, и я боюсь потерять его.

– Какая правда? – шепчу.

– Неужели твой сын так ничего и не вспомнил, Фарра? – Мафусаил, отец Фалека, вступает в разговор.

Отец сокрушённо качает головой: именно поэтому я его и позвал, говорит.

Я не выдерживаю и обращаюсь к старейшинам сам.

Что здесь происходит? Что я не вспомнил? И кто этот человек на полу?

Измождённый поднимает на меня взгляд и вновь что-то бормочет.

Меня тошнит от приступа неконтролируемого страха. Мне кажется, что я тону, задыхаюсь в солёной воде.

Отец помогает мне сесть на трибуны и говорит, что он много раз пытался рассказать историю обо мне, только я не слушал. Я бежал от своих воспоминаний и даже покинул башню, поэтому бросил учёбу и стал работать в поле. Я думал, что простая жизнь незнающего человека принесёт мне облегчение. Так и случилось: я поверил в собственную ложь.

Отец говорит, что на ковчегах, на самом деле, спаслось большинство людей. Дед Нахора был проектировщиком кораблей, а сам Нахор был рождён на одном из ковчегов. Но тот корабль попал в шторм, а Нахора с некоторыми выжившими спасли наши люди.

В ту пору люди на острове ещё не знали о том, что часть человечества спаслась на кораблях. Тогда советом общины было принято решение не открывать простым жителям правды, потому что правда могла внести смятение в островную жизнь. Конечно, со временем, история проникла в общество, но только как легенда.

Старейшины передали знание своим наследникам, чтобы быть готовыми к возможному прибытию ковчегов. Единственным человеком, который не смог принять знание, был я.

Нахор говорит, что на кораблях есть какие-то локаторы и компьютеры, которые могут просматривать местность на расстояния, недоступные для глаза. Я себе это с трудом представляю и чувствую, что не могу отнестись к его словам серьёзно.

Нахор говорит, что человек, который сидит на полу, – житель одного из таких кораблей. Хорошо, что в воде его заметили Фалек и Февра, сын Нахора, и никто из жителей деревни его не видел.

Я слушаю старейшин внимательно, но не понимаю, зачем нужен им.

– Ты должен научить его нашему языку и понять его наречие, – говорит мне отец. – Если среди нас будет один из них, то у нас будет шанс выжить.

– Выжить?

Отец вздыхает и устало качает головой.

– Если ковчеги прибудут сюда, может случиться война, – отвечает мне Нахор.

– Разве мы все не поместимся на священной земле?

Старейшины смеются. Человек на полу хмуро смотрит на нас.

– Дело не в размерах земли, Ханаан. Ты так говоришь, потому что слишком наивен. Ты – человек без прошлого. Тот, кто забыл своё прошлое, обречён переживать его вновь и вновь, – хрипит Миссира. Он самый молодой из старейшин и, дабы казаться старше своих лет, он хмурится и говорит, понижая голос. Мне его голос кажется отвратительным. Ещё более отвратительными мне видятся его замечания. – Но именно из-за твоей наивности мы и выбрали тебя. Из всех посвящённых ты единственный сбежал в деревню и не воспылал ненавистью к тем, кто спасся на ковчегах. И именно ты сможешь вызвать у жителя ковчега доверие.

– Но неужели нельзя решить вопрос мирно? – удивляюсь я.

– Мирно? – переспрашивает отец. Кто-то из стариков смеётся, будто я изрёк нечто из ряда вон выходящее. – Ты сам хоть знаешь, что такое «мирно»?

– А мы разве не мирно живём? – я отчаянно ищу под ногами почву.

– Мы? – удивляется отец. – Мы никогда не жили мирно. У нас воруют на рынках, и каждый год мы не досчитываемся урожая. Люди пропадают без вести, и в этом пытаются обвинить стихию, океан. Но стража не раз находила трупы с ранами от ножей в прибрежных водах, – он вздыхает. – Сын, я не думал, что ты настолько слеп.

Я всё ещё не могу поверить в происходящее. Это сон, морок. Я вот-вот очнусь в своей соломенной постели и увижу голубое небо и пронзительное солнце.

Взгляд отца холоден и суров.

– На ковчегах спаслись избранные – те, кто должен построить новый мир. А мы должны кануть в лету со старым. Но ведь жить хочется всем, так сын?

Я в панике заглядываю присутствующим в глаза. Но сочувствия в них не нахожу.

– Я тебя не понимаю. Я ничего не понимаю! – не выдерживаю и кричу на отца.

– Это и не нужно. Поймёшь со временем. Просто, – отец кивает в сторону мужчины, который уже с любопытством смотрит на нас. У меня мелькает странная мысль, что он неведомым образом стал нас понимать. – Просто научи его. Стань ему другом. И узнай всё, что знает он. И никому не говори правду о нём. Говори – это мой юродивый двоюродный брат. Его выслали из башни за то, что он не может перенять место отца в совете старейшин, – отец замолкает, выдерживает паузу. – А вообще, сын, – продолжает он почти шёпотом, так, чтобы слышал только я, – возвращайся в башню. Хватит утруждать себя изнурительным трудом, хлебом я тебя обеспечу.

Старейшины встают – собираются покинуть зал. Собрание окончено. Кто-то сообщает, что от долгого сидения у него затекла нога. Раздаются сочувствующие замечания, кто-то сокрушается, что и у него данное явление имеет место быть. Дескать – старость не радость. На меня уже не обращают внимания, ведь затекла нога. И в этой затёкшей ноге весь их мир, вся их проблема. А я так – явление временное. Мафусаил говорит, что ногу надо растереть и помазать горячащей мазью.

Меня одолевает злость. Я не могу выносить их ироничного спокойствия, их усмешек и их заботы по поводу затёкшей ноги. Я встаю и кричу им всем, кричу, что я не согласен. Я не буду ничего делать, я вернусь к своему каторжному труду. Только потому, что это мой выбор и этого для меня совершенно достаточно.

Тринадцать человек замирают в гротескных позах. Симах продолжает держаться за свою ляжку: вот кто жаловался на ногу. У Симаха длинные жидкие волосы и прозрачные с поволокой глаза, как у рыбы. Он смеётся. Он мне кажется воплощением дьявола.

– Мы не спрашиваем твоей воли, – говорит он. – Мы даём тебе поручение. Как ты знаешь, поручение совета священно.

Я смотрю на Симаха, и мне кажется, что он намеренно устроил эту историю с ногой. Отец подтверждает, что я не могу отказаться.

Я смотрю в пронзительные глаза отца и кажется мне, будто впервые вижу его. Его глубокие морщины на загорелом лице совсем чужие. Как и его орлиный нос, и волевой подбородок. Я всегда считал взгляд отца печальным, но сейчас я понимаю, что он никогда так не смотрел. Он всегда походил на хищную птицу, на коршуна. Только мне это настолько не нравилось, что я выдумал образ любимого папы. Папы, которого у меня никогда не было... У меня никогда не было отца... Эта мысль громыхает в моей голове, словно буря, и мой мир, который я так отчаянно пытался спасти, рушится. Понимание, словно ледяная волна, накрывает меня с головой. Я вспоминаю. Вспоминаю всё. Всё, от чего бежал.

Я вспоминаю, что родился на гигантском корабле. Вспоминаю каюту, в которой жил, жил с настоящими родителями: мамой и папой. У мамы были чёрные кудрявые волосы. К сожалению, её лица не помню. Как и не помню лица своего родного отца. Помню лишь тепло и спокойствие, помню счастье.

А потом случилась беда. Ночью меня разбудила мама, она плакала. Везде была вода. Папа взял меня на руки, и мы вышли из каюты. Коридор мерцал красным, вода стояла по пояс. Люди были охвачены паникой, кричали. Мы чудом выбрались на палубу. Была ночь. Светлая, звёздная. Я не знаю, почему я запомнил звёздную ночь вместо папиного лица. Это очень несправедливо.

Отец пытался найти места в шлюпках. Но из-за паники, охватившей ковчег, это было почти невозможно. Люди набивались в лодки больше положенного, те не выдерживали веса и падали под винты. Наконец, отец нашёл для нас с мамой место. Мама не хотела идти без отца, но папа силой посадил нас в шлюпку. Он помогал рабочим спускать нас: лебёдки не работали. Мама держала меня на коленях, и я чувствовал её хрустальные слёзы на своих щеках. Я жался к маме всё время, пока мы уплывали от тонущего корабля.

  Мы плавали очень долго. Я плакал, мне было страшно, я хотел есть и очень хотел пить. Дневная жара изматывала. Ночной холод пробирал до костей. В лодке творилось ужасное. Люди умирали. Выжившие сбрасывали трупы в море. Стоял невыносимый запах гниения.

Мама умерла. Меня выбросили в воду вместе с ней. Мне казалось, что я утонул. Вода поглотила меня, у меня не было сил сопротивляться.

А потом я проснулся. Я лежал на песчаном берегу, подле меня сидел загорелый человек в белых одеждах. Он сказал, что его зовут Фарра. Так я встретил своего теперешнего отца.

Я смотрю в каре-золотые глаза своего приёмного отца, и в них, словно в зеркалах, проносятся видения, от которых я бежал всю жизнь. Я не оправдал его надежд – я ничего не смог рассказать ему о ковчегах, будучи ребёнком. Пережитое так пугало меня, что я боялся даже думать о том, что было до того, как море выбросило меня на берег. Я так хотел забыть весь этот ужас, что действительно забыл. Башня – последнее, что связывало меня с кошмарами детства; она была тем местом, где старейшины пытались заставить меня вспомнить. Поэтому, когда я стал взрослым, я ушёл жить в самое дальнее от моря и башни поселение.

Волна ледяного ужаса сходит и уступает место пониманию того, почему старейшины поручили мне пасторство над жителем ковчега.

– Ты вспомнил? – благоговейным шёпотом спрашивает меня отец. Чёрные угли его глаз сверлят меня насквозь.

Я согласно киваю: способность мыслить ко мне вернулась, а вот слова всё ещё комом стоят в горле. Хочется плакать.

– Господь Всемогущий! – восклицает Нахор.

Старейшины оборачиваются в мою сторону. А я смотрю на сидящего на полу человека. Когда-то на его месте был я, и мужи решали, что делать с маленьким пятилетним мальчиком, которого принесло море. А ещё раньше на этом же месте, на этих самых камнях, сидел молодой Нахор. Тот, кто не помнит своего прошлого, вынужден переживать его снова.

– Ну так, Ханаан, теперь ты выполнишь поручение? – спрашивает меня Симах.

Я согласно киваю. Симах чуть улыбается уголком рта и говорит моему отцу, что мне потребовалось двадцать пять лет для того, чтобы принять правду. Долго, конечно, но он опасался, что этого никогда не произойдёт.

Мне, правда, кажется, что, на самом деле, этого так и не произошло.

Я подхожу к мужчине с ковчега и протягиваю ему руку. Он с опаской смотрит на меня. Мафусаил говорит, может, я вспомню и свой родной язык. Я не отвечаю ему: даже если я его и вспомню, то старейшины узнают об этом последними. Я не знаю, что я буду теперь делать, я с трудом понимаю свои мысли, но кажется мне, что с этих пор я должен поступать совершенно иначе. Зато идти к Фариде уже не нужно.

Наконец, мужчина в комбинезоне берёт меня за руку, и я помогаю ему встать. Комбинезон. Вот как мы называли такую одежду. Мы. Называли. Это страшное «мы» сводит с ума. Кто для меня теперь «мы»?

Человек с ковчега мне что-то говорит, но я не понимаю. Я называю ему своё имя и говорю, что он пойдёт со мной, что я дам ему одежду и еду. Отвечаю на языке, которого не понимает он. Но отвечаю со всем возможным теплом, с надеждой на то, что мой голос успокоит его и расположит ко мне.

Я отвожу гостя в купальную, затем мы поднимаемся в покои отца, где я даю ему привычную нашему миру одежду, еду и питьё. Он благодарит нас на своём наречии, но, видя, что мы его не понимаем, кланяется нам. Мы с отцом кланяемся в ответ. Предложением отца остаться в башне я пренебрегаю, и мы спускаемся в деревню. Я прошу гостя закрыть голову капюшоном, потому что снять свой обруч он отказался. Человек с ковчега с неподдельным интересом смотрит по сторонам, останавливается, разглядывая людей, и мне приходится его одёргивать, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он удивлён, даже поражён тем, что предстаёт его взору. Он восклицает, показывая на двухэтажные дома селения, улыбается, провожая взглядом женщин. Наконец, когда мы заходим в рощу, что окружает деревню, он становится серьёзным и наклоняется ближе ко мне.

– Я понял, о чём вы говорили в той башне, – говорит он на нашем наречии и смотрит мне в глаза. Мне становится страшно. – Благодаря ему, – он показывает на свой обруч, – я смог понять ваш язык. Компьютер разведчиков, в него загружены основные языки, которые были на земле до Катастрофы.

– Так ты разведчик с ковчега? – я останавливаюсь, но мужчина продолжает идти.

– Давай не будем привлекать внимание, – говорит, и я иду за ним. – Твои правители могли отправить за нами слежку, – он смотрит на меня. – Меня зовут Халне. Мой ковчег действительно погиб, как и твой. Возможно, старейшины правы, и нам надо готовиться к войне.

Я останавливаюсь, но Халне вновь окликает меня: впереди, на дороге, люди. Мы идём мимо женщин в длинных цветных платьях, с корзинами на головах. Халне улыбается им, крестьянки смеются и смущённо отводят взгляд. Когда их звонкий смех остаётся позади, я вновь обращаюсь к Халне:

– Я не понимаю, зачем воевать, ведь людей на земле почти не осталось. Какой смысл жителям ковчега убивать тех, кто выжил на земле?

– Ковчеги тонут, потому что оборудование не было рассчитано на столько лет работы. Учёные прошлого не смогли оценить весь масштаб катастрофы. Вода уйдёт ещё не скоро, ресурсов суши на всех не хватит.

– Но на ковчеге не миллион же человек, я не думаю, что...

 Теперь останавливается Халне и сурово смотрит на меня.

– Ты слишком много думаешь.

Я пытаюсь спрашивать дальше, но Халне не отвечает мне. Он говорит, что хочет научиться деревенской жизни. Может, мы сможем прожить целую жизнь до прибытия ковчегов, а может, корабли никогда не приплывут. Халне просит меня больше не спрашивать о войне.

Я отвожу Халне в свой дом, рассказываю о нашем быте, о своей работе на пашне. Халне слушает внимательно, так, будто от моих слов зависит его жизнь. Вместе мы идём к колодцу за водой, наполняем чашу для умывания и кувшин для питьевой воды. Халне благодарит меня и заверяет, что станет хорошим работником. Только ему окрепнуть надо да научиться.

Вечером приходит Ефер. Он приносит свежих овощей, и мы ужинаем втроём. Халне сам рассказывает мальчику легенду о себе, которую придумал мой отец. Ефер сочувствует ему, ведь быть отвергнутым наследником очень печально. Но Халне уверяет его, что он даже рад своему новому положению: теперь он свободен. Эти слова он произносит, глядя на меня, и я понимаю, что это правда. Самая настоящая правда.

После ужина Халне зовёт нас на улицу, смотреть на звёзды. Мы выходим, обходим дом и садимся на вершину небольшого холма, что располагается у задней стены моего дома. Высокая трава серебрится под светом звёзд и мягкими волнами сбегает к небольшой рощице. Поле похоже на тёмное волнующееся море, только оно не шумит, а мягко шелестит. За темнеющими силуэтами деревьев видны ещё домики, среди которых мерцают тёплые огни.

Я боюсь, что Халне начнёт рассказывать мальчику истории о ковчеге, но человек из другого мира молчит. Мне кажется, он плачет. Мне тоже хочется плакать. Плакать о маме. Плакать о папе. Плакать о потерянном «мы».

Я поднимаю взгляд на бескрайнее звёздное небо. Серебряные звёзды мерцают в чёрной вышине. Много лет назад, когда я сам жил на корабле, мы с папой, с моим настоящим папой, смотрели на звёзды на самой верхней палубе ковчега. Я сидел у отца на коленях, а он рассказывал мне о созвездиях. У отца был мягкий низкий голос, от которого мне становилось спокойно и тепло. Я смотрю на звёзды, и кажется мне, что папа и сейчас со мной говорит. Что в это самое мгновение я сижу у папы на коленях и слышу его голос, самый родной голос на свете.

– Мама тоже любит смотреть на звёзды, – говорит Ефер. Он не выдержал нашего молчания.

– А ты? – тихо спрашивает Халне.

– Не очень. Мне становится грустно.

– Мне тоже. Поэтому я люблю.

– Ты любишь грустить?

– Наверное.

– Как и моя мама. После того, как умер папа, она часто смотрит на звёзды.

– А твой папа любил смотреть на звёзды?

– Нет. Он тоже не любил грустить, как и я.

Я улыбаюсь: Халне понравился Еферу. Мальчик даже прильнул к моему гостю, а тот обнял его, будто родного. До сего момента я почему-то не думал, что Халне мог потерять кого-то там, на затонувшем ковчеге. Мне холодный тон Халне казался тоном миссии, которому всё человеческое чуждо оттого, что ему известны все тайны бытия. А теперь я вижу, как ошибался. В его чёрных глазах – целая Вселенная. Вселенная печали, тоски и горя. Его горе столь велико, что он готов принять своё новое бытие со всей покорностью. Покорностью человека, которому нечего терять. И теперь передо мной – лишь двое людей, потерявших целый мир, людей, из разных эпох, людей, объединённых светом звёзд. Звёзд, которые светили до Потопа, и которые будут светить, когда откроется земля. Звёзд, которые будут светить вечно.

Халне остаётся у меня, и я больше не спрашиваю его о ковчегах. Я учу Халне готовить и доставать из колодца воду. Когда Халне становится лучше, я беру его с собой в поле. Показываю, как обирать насекомых и как выдёргивать сорняки. Учу держать мотыгу и лопату. Теперь он ходит со мной на пашню, работает.

Я познакомил Халне с Сарой. Сара сказала мне, что у Халне очень грустные глаза. Глаза человека, потерявшего надежду. Сара призналась, что раньше думала так только обо мне. Теперь же она видит, что на земле есть ещё более одинокое существо. Она это произнесла с такой теплотой, что я разозлился: мысль о том, что я могу вызывать жалость, задела мою гордость. Я предложил Саре обратить внимание на него вместо меня, ведь ей по нраву всех жалеть. Сара посмотрела на меня. И мгновения её глубокого, как небо, взгляда синих очей хватило для того, чтобы я раскаялся в сказанном. Она ушла. А я не смог попросить прощения. Если бы у Сары были родители, семья, если бы она не была прислугой в доме тётки, которая её ненавидела, если бы за неё было кому заступиться, я бы не посмел вести себя подобным образом. Я это знаю. Я бы испугался возмездия. Вот что было в её взгляде. Я действительно жалок.

Что совсем сокрушает меня, так это то, что после этой истории она продолжает общаться и со мной, и с Халне. Здоровается с нами и спрашивает о самочувствии. Халне действительно становится лучше. Иногда я думаю, что в каторжном труде он находит своё спасение. Спасение, которое я так и не нашёл. Зато теперь я чувствую, что страх, который всю жизнь был моим спутником, страх вспомнить прошлое, постепенно покидает меня. Может быть, когда-нибудь он покинет меня навсегда.

Мы с Халне навещаем старейшин, показываем им результаты наших занятий: делаем вид, что Халне учится нашему языку и обычаям. Про компьютер решили совету не говорить. Отец доволен мной, старейшины тоже. В деревне на появление Халне не обратили особого внимания – он искренне старается вести себя как все. Халне говорит мне, что до сих пор не может привыкнуть к тому, что земля под ногами не движется. Для него бытие на настоящей земле – чудо.

Ефер часто ходит к нам, они с Халне очень хорошо ладят. Смотреть вечерами на звёзды стало нашей традицией. После ужина мы выходим на задний двор, садимся на холм, и Халне рассказывает мальчику о созвездиях. Ефер слушает сказки с интересом, он полагает, что Халне всё выдумывает сам.

Со временем воспоминания о ковчеге всё больше открываются мне. Появление в моей жизни Халне, человека, который пережил подобное, позволило мне больше не бежать от прошлого. Теперь я не одинок в своих страхах. Мне тяжело, но я стараюсь вспоминать так, чтобы не разрушить свой настоящий мир. Некоторые воспоминания рассказываю отцу, чтобы сохранить его расположение и доверие.

Порой воспоминания кажутся похожими на сон. Далёкие, неясные и будто не обо мне. Наверное, все воспоминания похожи на сон. Даже день вчерашний утрачивает свою яркость в течение дня сегодняшнего. Возможно ли видеть картины прошлого так же ярко, как и бытие настоящее? Возможно ли там, в прошлом, ощутить вечернюю прохладу или дневной зной? Остро почувствовать вкус блюда, как во время настоящей еды? Разве можно вспомнить узор облаков на вчерашнем небе? Или сплетение ветвей кустарника, у которого мы обедали в поле? Поглощаемое временем бытие становится призрачным, несуществующим. Прошлое подобно сну, который тает в пробуждении нового дня. Важно ли помнить его? Тот, кто забыл своё прошлое, вынужден переживать его снова.

Наверное, чтобы не забывать, нужна великая сила духа. Ибо то самое, что поглощено вечностью, своим незримым присутствием разрушает настоящее. Дух должен быть ещё более сильным, чтобы помнить и не разрушать. Но истинное величие духа в том, чтобы помнить и создавать. Идти дальше. Мне кажется, это искусство я никогда не смогу постичь.

Я даже не могу попросить прощения.

Об этом думаю я, когда сижу рядом с Халне и Ефером под светом звёзд. Думаю о своём детстве, которое я провёл среди бескрайних вод на корабле. Пытаюсь вспомнить маму, её облик, хочу увидеть среди звёзд папу. Нашу каюту и своих друзей. Кажется, на ковчеге у меня были друзья. И кажется, там я был счастлив.

Так проходят месяцы, я привыкаю к Халне и к своему прошлому. Визиты к старейшинам  становятся похожими на дружеские встречи. Отец нас угощает горячим чаем или крепкой настойкой и зовёт жить в башню. Но Халне отказывается так же, как и я: изнурительный труд облегчает ношу.

Теперь Ефер иногда приглашает Халне в гости. Мальчик чаще гуляет с ним, нежели со мной. Мне становится спокойно за них обоих. Теперь Халне иногда улыбается.

Халне признается мне, что мать Ефера, Харуним, нравится ему, и поэтому он больше не будет посещать дом Ефера. Говорит мне, что запутался, что он не думал, что сможет жить среди нас. И тогда я вновь решаюсь спросить Халне о ковчеге, о том, что он оставил среди вод.

Мы обедаем в поле, в тени кустарника. Халне сидит напротив меня, он невидящим взором смотрит вдаль. Через некоторое время он шепчет, что оставил на корабле всё, даже себя. Как и я когда-то. Правда, мне легче: моё крушение произошло, когда мне было всего пять лет.

 Тогда я задаю ещё один вопрос, который мучал меня всё это время.

– Почему ковчеги должны напасть на нас?

– На ковчегах уверены, что на кораблях спаслись избранные – генетически совершенные поселенцы новой земли. Граждане ковчегов верят в то, что суши не осталось, – говорит мне Халне, – и что людей больше нет. Если кто и мог выжить на суше, так это потомки тех, кто повинен в войнах прошлого, и им нет места в новом совершенном мире.

–  А это правда?

Халне смеётся.

– Нет конечно. Это ложь, которая была придумана для нашего выживания. Глупая надежда на то, что идея нового человека может нас сплоить. Если жители ковчегов узнают правду, то случится анархия. Ведь в таком случае все их страдания были бессмысленны. Поэтому, по закону, перед тем как корабль причалит к земле, на эту самую землю сначала высадятся миротворцы для устранения биологической угрозы.

Биологическая угроза. Я плохо понимаю эти слова, но от них у меня сжимается сердце. Мы – биологическая угроза. И нас надо будет устранить, устранить для нового мира. Халне говорит, что эта легенда существовала на ковчегах не всегда. Когда полвека назад оборвалась связь с орбитальными спутниками, и на ковчегах поняли, что они не смогут найти землю, нужно было придумать нечто такое, что вернёт надежду жителям ковчегов. Идея о том, что они – избранные оказалась очень действенной. Ведь избранные не могут умереть, усмехается Халне.

Мне становится страшно.

– Ты, наверное, уже и не помнишь, – продолжает свой рассказ Халне, – мир на ковчегах. У нас есть отсеки терраформирования, в которых растут деревья и живут животные. Каждый житель корабля уверен в том, что от его действий зависит будущее его корабля и, следовательно, всего человечества. Гражданин ковчега – один перед лицом вечной стихии, перед беспощадным океаном. Он каждый день ждёт на горизонте землю, ждёт, когда вода станет отступать. Он верит своему капитану, он верит своему брату, он верит каждому человеку на ковчеге, только потому, что это – всё, что у него есть. И он верит в то, что он – избранный, избранный Богом для великой миссии – создания нового мира. Поэтому однажды случится чудо и, когда страдания очистят дух жителей ковчега, ему откроется земля, на которой он построит лучший мир во Вселенной. Он готовится сотворить Рай. И ради этого он терпит все невзгоды.

– А если рассказать ему правду? – тихо спрашиваю я. – И не убивать нас, выживших на земле?

Халне смотрит на меня так, будто я не понимаю какой-то простой и очевидной истины.

– Никто не поверит. А если кто и поверит, то этот человек убьёт своего капитана, и всех тех, кто лгал ему. Он не поймёт, зачем его обманывали, даже если ему и попытаются об этом рассказать. И так начнётся война. Всё равно начнётся война.

Мне становится дурно. Я замолкаю.

Халне говорит, что надеется, что если и остались в море корабли, то они причалят к другой земле. Вся планета, говорит Халне, не могла стать океаном. Но даже он не думал, что цивилизация может сохраниться на суше.

Спутники. Планета. Биологическая угроза. Слова далёкого мира, давно ставшего мне чужим. Но мне это не важно. Взгляд его чёрных глаз для меня куда важней. Халне здесь не просто так.

– Откуда ты всё это знаешь?

– Я – капитан «Геона». Я посадил свой ковчег на мель.

– Ты убил их?

– Они убили себя сами век назад, когда взрывали тепловые бомбы по всей планете, – Халне замолкает. Он смахивает навернувшиеся слёзы.

Я от потрясения не могу говорить. Халне потопил свой корабль, он погубил свой дом. Я помню своё крушение как самый страшный кошмар, кошмар, с которым я не мог справиться всю жизнь. Да и вряд ли когда-нибудь справлюсь. У меня не укладывается в голове, что капитан мог так поступить....

– Почему ты сделал это? – наконец спрашиваю я.

– Потому что мой ковчег был последним кораблём.

Его слова эхом отзываются в пространстве, гремят подобно грому. Я с ужасом смотрю на плачущего Халне, не могу произнести и слова. Халне смотрит в небо. В вязкой жаре над кустарником, в тени которого мы расположились, жужжит муха.

– Я монстр, да? – тихо спрашивает он то ли небо, то ли меня.

Я молчу. Я не знаю, что сказать ему.

– Да, я и сам это знаю, – вновь шепчет он. – Я не должен был остаться жив. И я не должен был найти вас.

– Ты уверен, что кораблей больше не осталось? – наконец, спрашиваю я.

Халне пожимает плечами и вытирает слёзы.

– Мы десять лет слушали только шум моря по всем радиочастотам. Я не думаю, что выжил кто-нибудь ещё.

 Мы вновь замолкаем.

– Если ты выжил, значит, в этом был смысл, – решаюсь сказать я. Халне истерически смеётся.

– Я надеюсь, ты не будешь говорить мне о Господе? – он поворачивается ко мне. В его глазах – отчаянье и боль.

– Не буду. Я скажу тебе о Харуним.

Халне предупреждающе поднимает руку и отрицательно качает головой.

– Этого тоже не надо.

– Неужели ты хочешь жить в своём аду до конца дней?

– Мне и жизни не хватит, чтобы искупить всё, что я сотворил.

– Халне, скажи, зачем ты потопил свой корабль? Я не думаю, что ты спасал нас, живущих на земле. Скорее, ты хотел уничтожить человечество. Почему?

– Ты действительно хочешь услышать мою историю, Ханаан?

– Да.

– Я был ребёнком, когда наш ковчег участвовал в войне. Мой отец, капитан «Геона», обнаружил землю и хотел причалить к ней: сойти на берег, никого не убивая. Он не хотел докладывать об этом другим кораблям, чтобы не заниматься устранением биологической угрозы. Он хотел закончить мучения своего народа и не убивать тех, кто мог выжить на суше. Но его предали: кто-то из команды рапортовал об этом по всем частотам. На нас напали. В той битве кто-то уничтожил координаты найденной суши. «Геон» выжил, но над нами установили слежку. Мы должны были раз в три года швартоваться с другими кораблями и отчитываться во всех своих действиях. Жителям кораблей эту войну преподнесли как битву за ресурсы.

Так прошло десять лет. Последняя наша швартовка была с «Араратом», одним из самых грандиозных ковчегов. Мне было пятнадцать, когда мы отмечали этот праздник... Да, за десять лет регулярные швартовки стали называться праздниками. Даже мне нравились они. Ханаан, ты помнишь хоть одну швартовку своего корабля?

– Нет.

– На палубе даже играли музыканты, – улыбается Халне, его взгляд становится светлее. – И я гулял по «Арарату». Это было удивительно, побывать где-то ещё, кроме своего ковчега. Но удивительнее всего была одна юная особа с огненными волосами. Я никогда не видел её прежде: «Геон» впервые швартовался с флагманским судном. Ей было лет десять, наверное, может, меньше. Девочка пришла на праздник с мамой. Я старался не смотреть на неё, но у меня было такое чувство, будто я её уже видел раньше. Даже не просто видел, я знал её много лет.

Халне замолкает, его взгляд теряется в вечности.

– А дальше?

– Дальше? – Халне спотыкается о слово. – Дальше... – вздыхает он. – А дальше наши корабли разошлись. Швартовка длится дня три обычно, так ...

– Ты с ней не познакомился?

– Нет. А зачем? Она намного младше меня, да и наши корабли больше никогда не встретятся.

– Кто знает. Ты ведь тоже не думал, что останешься жив.

– Не думал.

Халне замолкает. И я вновь спрашиваю о его истории. Лицо Халне принимает страдальческое выражение, он не хочет говорить об этом.

– Через пару лет после швартовки с «Геоном» был шторм, страшная буря, – продолжает он. – Не знаю, затронула ли катастрофа ваш остров, только после неё море замолчало. Все радиочастоты оказались погружёнными в тишину. Мы сканировали воду ещё пять лет. Ни души. Тогда отец вновь предложил отправиться на поиски суши. Но ему не поверили: команда решила, что это он виноват в вечной тишине. Что он перепрограммировал бортовой компьютер так, чтобы мы не могли найти другие корабли, а они не могли найти нас. Ведь только в таком случае его давняя мечта могла осуществиться.

Они убили его.

– А потом ты убил их?

Халне кивает.

– Да, – шепчет. – Я убил их всех. Я хотел уничтожить этот порочный круг. И себя в том числе.

Вновь между нами тишина. Я пытаюсь представить весь ужас, который пережил Халне, и не могу. Я бы не смог поступить так, как он. У меня не хватило бы духу уничтожить мир собственными руками, убить всех, даже если бы эти все поступили так несправедливо. Я боялся даже собственных воспоминаний, они пугали меня, сводили с ума. Лишь появление Халне позволило мне вспомнить. Я вновь подбираю слова, чтобы спросить его.

– Ты не думал о том, что твой отец действительно перепрограммировал компьютер? – спрашиваю тихо, боюсь, что Халне услышит мой вопрос.

– Думал, – Халне слышит меня. – Я даже уверен, что это так.

– И ты всё равно погубил весь ковчег?

– Отец хотел спасти нас. Но этого никто не понимал. И знаешь что, Ханаан?  – Халне отрывается от созерцания неба и переводит взгляд на меня. – Я очень надеюсь, что ковчегов действительно не осталось. Ведь в таком случае у этой земли есть будущее.

– А как же рыжая девочка?

Халне грустно улыбается.

– Она слишком прекрасна для нашего мира. Я не думаю, что она всё ещё здесь.

– Эй! – к нам подходит Сара. – Ваш обед скоро превратится в ужин. Поработать ещё не желаете?

– Конечно, желаем, – Халне встаёт и берёт свою лопату. – Пошли, Ханаан. Забудь всё, о чём я говорил тебе. Ведь ты так хорошо умеешь забывать. Я тоже хочу научиться этому.

– Ты правда хочешь научиться? – спрашиваю и поднимаюсь следом.

Халне кивает.

– Тогда после сегодняшних работ отправляйся к Харуним.

Халне отворачивается и идёт за Сарой. Мы больше не говорим, весь день работаем молча. Вечером в поле приходит Ефер и приглашает нас в гости на ужин. Я-то знаю, что он зовёт Халне, поэтому соглашаюсь на свидание с Сарой. Халне сердито смотрит на меня, но берёт мальчика за руку: он не может ему отказать.

Когда они уходят, Сара говорит мне, что она понимает, почему я согласился встретиться с ней. Говорит, что я могу не исполнять своего обещания, что она не будет обижаться на меня. Ведь она видит мою трагедию: я совсем не умею любить.

 Мы идём по дороге в деревню. На высоком небе загораются первые звёзды. Пока нет луны, можно любоваться. Звёзды мерцают, как драгоценные камни предков. Ночь тиха и прекрасна; стрекотание кузнечиков и пение птиц разливаются по воздуху, от чего кажется мне, что воздух будто дрожит от музыки ночи. Дорога взбегает на холм, с высоты которого деревня похожа на стайку светлячков: домики светятся тёплым светом факелов и лучин. Мне никогда не было так спокойно и хорошо. Покой – вот, к чему я всегда стремился, вот почему так отчаянно старался забывать. И именно потому я не умею любить. Ведь любовь всегда нарушает покой.

Сара идёт рядом молча. Она хорошая красивая женщина. Она умеет принимать – то, чего не умею я. Если бы я был другим, она могла бы мне понравиться. Знаешь, говорит Сара, когда мы доходим до деревни, я тоже не умею любить. Если хочешь, мы можем просто быть вместе.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь к ней. Её пушистые пепельные кудри отражают звёздный свет, и мне чудится, будто Сару окружает нимб. Её большие глаза смотрят на меня с надеждой. Я кладу руки ей на плечи.

– Не обманывай себя, – шепчу я тихо, так, чтобы даже не слышали звёзды. – Ты умеешь любить, и ты надеешься, что сможешь научить этому меня.

– Мои надежды настолько глупы? – Сара отстраняется.

– Они погубят тебя, – я опускаю руки. – Тебя, а не меня.

Она хмурится. Она молча смотрит на меня. Я не тороплю её, я думаю, что она очень похожа на мою маму. Маму, которую я не видел тридцать лет. Мне кажется, когда мы жили на ковчеге, мы тоже гуляли под звёздами.

Наконец, Сара протягивает мне руку.

– Можно я попробую? – шепчет.

Я беру её мягкую ладонь и пытаюсь улыбнуться. Я всё ещё не могу извиниться перед тобой. Я не хочу, чтобы ты была здесь, но, родная моя, ты сама решила разбить себе сердце.

Сара остаётся у меня. В её объятиях я забываю о ковчегах, о Халне, о старейшинах. Я не думаю о своём детстве, не пытаюсь вспомнить. Всё это остаётся далеко. Я благодарю Сару, и она засыпает на моем плече с блаженной улыбкой на устах. Я молюсь, чтобы Халне не вернулся домой. И он не возвращается.

Через некоторое время Сара переезжает ко мне, а Халне – в дом Ефера. Это решение даётся ему тяжело, но он искренне старается забыть. Харуним ему помогает. Она редкая красавица – у неё тёмные волосы и голубые глаза. Длинные ресницы. Пока не было Халне, я, бывало, думал о ней, только подойти так и не решился – Харуним и так много страдала по своему мужу. Я не могу любить, и я никогда не смогу стать таким, как покойный муж Харуним, или таким, как Халне. И почему я не пожалел Сару?

Отец рад моему новому положению женатого мужчины, несмотря на то, что от свадьбы я отказался. Сара приняла моё решение покорно, она больше не говорит со мной о любви. Старейшины довольны мной за хорошие отношения с Халне, и тем, что у Халне теперь есть семья. Теперь он тоже среди нас, и теперь ему есть что защищать. Отец сказал мне, что гордится мной как родным сыном.

Правду о ковчегах старейшинам я так и не поведал. Как и не сказал о том, кем на самом деле является Халне.

С Халне о ковчегах мы больше не говорим. Мы вместе работаем в поле, торгуем на рынке, семьями ходим друг другу в гости. Халне смотрит на Харуним с нежностью и теплом, улыбается Еферу. Но, порой, в его глазах такая глубокая печаль, такая тоска, что мне становится страшно. Он никогда не сможет забыть.

Халне избегает моря, но всё ещё любит звёзды. Он говорит, что, когда смотришь в бесконечность, когда осознаёшь себя среди этого чёрного пространства, становится легче. Ведь перед вечностью жизнь кажется совсем неважной. Не важной, но и не пустой: в этом состоянии бытие обретает смысл – перед вечностью все равны.

Проходят годы. У Ефера появляется брат. Мы всё реже встречаемся с Халне: после рождения сына он с Харуним переселился ближе к городу, стал учителем в башне, уважаемым человеком. А я всё так же живу на отшибе и хожу в поле, просто потому что не хочу обременять себя лишними заботами. Жизнь пахаря тяжела, но и очень проста. Отец много раз звал меня в город, но я настолько привык к свободе, что так и не вернулся. Видения, наконец-то, меня покинули. То, что пугало меня, постепенно стало привычно мне и, в конце концов, растворилось в ежедневных хлопотах жизни на последней земле.

Нахор умер, теперь вместо него его сын – Февра. Он такой же спокойный, как и его отец, хорошо ладит с Халне. Халне же теперь частый гость собраний. У него спрашивают совета, уважают его мнение. Отец мне как-то сказал, что если я откажусь от места в совете, он передаст его Халне. Я не против. Я лучше буду гулять вечерами с Сарой. Сара, бедная моя Сара. Ты смирилась с тем, что я так и не полюбил тебя, но ты не покинула меня. Я тебе за это очень благодарен.

*

Вечернее море тихо и спокойно. Стеклянные волны медленно накатываются на золотой берег. В хрустальной вышине неба летают серебристые чайки. Край солнечного диска уже утонул в море, и дорожка золотой краски протянулась по воде до самого берега.

Я снимаю с ног сандалии и опускаю ступни в воду. Хорошо. Прохладная вода забирает боль прошедшего дня изматывающей работы в поле. Чувствую, всё тяжелее даётся мне труд пахаря. Годы постепенно берут своё. В такие мгновения я вспоминаю слова отца о том, что умственный труд старейшины более долог, чем труд крестьянина. Я не хочу об этом думать, но время пугающе быстро в своём течении.

Сара сидит на берегу рядом. Она как всегда молчит. Мне жаль ее: она могла бы встретить того, кто сделал бы её счастливой.

– Ты часто ходишь на берег, – говорит Сара, – смотреть на море. После того, как Халне ушёл в город.

Мне стыдно признаться, но теперь я боюсь увидеть на горизонте корабль. Страх вновь вернулся ко мне: страх перед старостью, перед смертью, страх потерять покой. И все эти страхи слились в один самый мучительный страх – страх всё потерять. Корабль, которого я так боюсь, что жду каждый вечер на закате, есть олицетворение всех ужасов моего бытия.

– Халне не твой двоюродный брат, – продолжает Сара, и моё сердце сжимается. – Он пришёл из-за моря, да?

Страх расправляет крылья: я не знаю, что ответить ей. Никогда не думал, что Сара может говорить со мной об этом. Но Сара просит правду. Я собираюсь с духом и согласно киваю. Спрашиваю её, откуда она узнала. Сара мягко улыбается: я уже говорила тебе, молвит она, что Халне такой же, как и ты, только тогда ты меня не услышал. А ты всегда был из другого мира.

Я смотрю на неё. У Сары мягкая улыбка и на щеках ямочки. Мягкие такие; странно, что я никогда не замечал её ямочек. И бездонных, как небо, синих глаз. Сара по-прежнему смотрит на меня с преданностью и теплом, и ураган чувств обуревает меня. Я с ужасом вспоминаю, что за столько лет даже не извинился перед ней, а она тем временем обещает сохранить мою тайну. Она кладёт свою мягкую ладошку на моё плечо и целует меня. Мне хочется плакать.

– Ты расскажешь мне свою историю? – шепчет.

И я рассказываю. Рассказываю всё: о детстве на ковчеге, о смерти родителей и о том, как я нашёл свой новый дом. О приёмном отце и о старейшинах. Рассказываю о Халне, о том, как он встретил рыжего ангела и потопил свой корабль. О том, что ковчегов, скорее всего, больше нет, и мы – последние люди на этой земле. Но я всё равно боюсь увидеть на горизонте корабль.

Сара слушает, положив голову на моё плечо.

– Я всегда верила, что кроме нас остались люди, – говорит Сара, когда я завершаю свой рассказ.

– Но эти люди могут быть враждебны нам.

– Да, могут. Но если выжили мы, выжили они, то мог выжить кто-нибудь ещё. А это значит, Ханаан, что Господь не отвернулся от нас. Это значит, что мы выживем. Не обязательно ты и я, но люди переживут эту эпоху, этот миг, Ханаан. Но что есть миг по сравнению с вечностью?

Сара смотрит за горизонт, а я смотрю на неё и думаю, почему я не говорил с ней раньше? Все те долгие пятнадцать лет, что мы провели вместе. Она была лишь незримой тенью.

Холодная волна достаёт до моих рук и оставляет в моей ладони перламутровую ракушку. Я смотрю на неё: она заворачивается спиралью, сужаясь к центру и исчезая в самой себе. Мне на ум приходит странное слово: наутилус. Пустая ракушка моллюска наутилуса. Я не знаю, что это такое, поэтому быстро забываю странные слова. Ракушка очень красива, и мне хочется подарить её Саре. Только сначала я сделаю из неё подвеску.

На следующий день я отправляюсь к ремесленнику в башню и прошу вставить ракушку в оправу. Старый мастер предлагает оплести ракушку тонкой проволокой – украсить филигранью. Говорит, что так будет красивее, нежели делать из неё обычную подвеску. Кулон я забираю через три дня, отдаю мастеру плату зерном. Выхожу из башни и любуюсь украшением в свете дня. Железные вензельки блестящим узором оплетают перламутр. В самый центр, где ракушка скручивается в себя, ювелир вставил жемчужину, скрыв ею крепление металлического оплёта. Вторая жемчужина, на ребре раковины, скрывает крепление цепочки. Я отдал за украшение целое состояние: металлы стоят очень дорого. Их получают в результате переплавления реликвий, которые остались от предков. Помню, когда я показал Халне сокровищницу отца, где хранилась часть таких реликвий, он назвал их микросхемами. Халне пытался объяснить мне их назначение, но я так и не понял. Скорее всего, мой наутилус теперь оплетают остатки какой-то микросхемы. Я думаю, кулон понравится Саре. Как жаль, что я никогда ничего ей не дарил.

Иду домой по тропинке, что пересекает рощу, которая окружает ближайшую к башне деревню. Сквозь яркие зелёные листья пробиваются солнечные лучи. Они похожи на лёгкий тюль, который развевается на ветру. Чудится мне, что лучи звенят, нежно и солнечно. Я иду сквозь молодую рощу, и странное тяжёлое чувство разбивает моё хрустальное утро. Будто ничего этого нет. Сейчас нет. Наверное, всё это – было. Или будет. Смотрю на сверкающий наутилус в моей ладони и мне хочется плакать. Я подарю его Саре, и мы отправимся жить в город. Она красивая, моя Сара. Добрая и умная. Она всё принимает с покорностью, и лишь во взгляде её синих, как небо, очей иногда светит глубокая печаль. Она любит меня, а я её, кажется, нет. Хотя, наверное, я её тоже люблю. Без душевного надрыва, но люблю.

Я люблю...

Эта непрошеная, возникшая сама собой мысль, останавливает меня. Я замираю – я люблю... Это невозможно. Как так случилось? Когда? Когда я открыл ей свою тайну на берегу? Когда согласился жить с нею? Когда обидел её? Или когда впервые увидел?

И тут оглушительной силы гром сотрясает бытие. С веток, крича, взлетают испуганные птицы.  Поднимаю голову: в просветах между кронами деревьев небо безоблачное. Мне становится страшно – в громе было нечто зловещее, смертельное. Как в моём признании самому себе. И тут вереница резких звуков, коротких и острых, как иглы, пронзает мир.

Я сжимаю кулон в ладони и изо всех сил бегу в деревню. Земля трясётся от низких перекатов грома, я падаю, но тут же встаю. Вновь слышу те же резкие очереди из колющих звуков, и ужас, леденящий, первобытный гонит меня домой. Эти звуки настолько неестественны, настолько невозможны, что не иначе как сам дьявол снизошёл на землю с войском своим.

Я выбегаю из рощи и... Жива ли Сара?

Не могу шелохнуться: деревня полыхает в огне. Воздух пахнет гарью, режет лёгкие при каждом вдохе. Чёрный дым вздымается над золотым пламенем. Чудится мне, что горит всё, даже поля, которых я не вижу.

Я замираю и вижу, странным внутренним взором вижу, как полыхают деревья и дома, как горят палатки рынка, и люди, крича от страшной боли, умирают в мучениях, сгорая заживо; как огонь поглощает священные посевы, как убивает наш мир. И среди бушующего моря огня – они, люди в серых комбинезонах и защитных шлемах. Да, я вдруг вспомнил, что эти странные штуки на их головах с большими зеркалами вместо лиц называются шлемами. У нас на ковчегах были такие.

Ковчег. Значит, всё-таки, остались корабли...

Сара!

Бегу со всех ног к нашему дому, бегу сквозь огонь, бегу, задыхаясь от едкого воздуха, бегу, не смотря на то, что несколько раз люди в комбинезонах пытались убить меня при помощи своего оружия, которое издаёт эти страшные звуки, похожие на иглы.

Бегу...

Наш дом охвачен ревущим пламенем. Я более не думаю – я сам ступаю в огонь. Но пламя чудом не трогает меня: задержав дыхание, прохожу в комнату и вижу Сару. Она лежит на нашей постели, её сарафан весь в крови. Кровь стекает на светлое покрывало маленьким ручейками, образуя причудливый узор. Красные цветы на белом. Или белые на красном. Руки любимой неестественно заломаны: она боролась за свою жизнь. Жизнь, которую должен был спасти я. Меня охватывает отчаянье, я кричу, истошно кричу, но воздух, огненный воздух, врывается в мои лёгкие и душит меня. Я пытаюсь подойти к Саре, но с крыши падает охваченное пламенем перекрытие, преграждая мне путь. Я хочу обойти упавшую доску, хочу спасти Сару, но нестерпимый жар охватывает меня, я не выдерживаю и выбегаю из дома.

Кажется, моя одежда полыхает: спина горит пламенем, жжет колючей болью. Я в панике выливаю оставшуюся воду из чана для умывания на себя и падаю на колени. Вокруг стоит невыносимый жар, и мокрая одежда почти сразу высыхает. Но я не могу даже пошевелиться, не могу бежать: я плачу. Впервые в жизни плачу.

– Эй, – обращаются ко мне из преисподней, и я поднимаю глаза.

Рядом со мной стоит женщина в сером комбинезоне. Её рыжие волосы собраны в пучок, а виски обнимает серебристый обруч. У Халне был такой же, и он называл его компьютером разведчиков. Свой шлем разведчица держит в руках.

У разведчицы зелёные, как море, глаза. Бездонные, как у Сары. Только взгляд моей любимой был тёплым и живым, а женщина с ковчега смотрит холодно и сухо. Она красива, очень красива.

– Отведи меня в башню, – приказывает она. Она говорит медленно, растягивая слова. Так говорил Халне, когда только учился у своего компьютера нашему языку.

– Зачем?

Она молчит.

Мой дом позади разведчицы рушится. Мне почему-то кажется, что это она убила Сару и сожгла мой дом. Но разведчица даже не оборачивается. Она смотрит на меня сверху вниз.

– Вы и так здесь всё разрушили, – шепчу и поднимаюсь на ноги. Теперь она ниже меня.

Женщина закрывает глаза и плотно сжимает губы.

– Вы уничтожили Землю, – зло отвечает она.

– Ты в этом так уверена? – слышу позади знакомый голос и оборачиваюсь. За мной стоит Халне. В его руках такое же оружие, как и у разведчицы. Рыжая стреляет мне в плечо, и пронзительная боль скручивает меня. Наутилус выскальзывает из моей ладони, разведчица переводит оружие на Халне.

 Я падаю на бок, зажимая рану другой рукой, и смотрю на мир снизу вверх. На фоне огненного зарева силуэты моего друга и женщины с ковчега кажутся вырезанными из дерева. И тут я вспоминаю историю о рыжей девочке, которую рассказывал Халне много лет назад. Почему-то мне кажется, что разведчица и есть та самая девочка, которая, по словам моего друга, была слишком прекрасной для этого мира. От боли мне хочется потерять сознание, но я собираю всю свою волю и внимание на лице Халне. И я вижу, что он узнает её. Узнает своего солнечного ангела, о котором мне когда-то говорил.

– Ты действуешь не по собственной воле, как и я когда-то. Я жил на острове пятнадцать лет. Возможностей этой земли хватит на всех.

Грудь разведчицы тяжело вздымается. Женщина тоже узнаёт Халне. Узнаёт человека с другого корабля. Её лицо искажается от ужаса понимания.

Они оба молчат, целятся друг в друга. Думаю, неужели кто-то из них сможет нажать на курок? Кто будет первым?

– Как ты здесь оказался? – наконец спрашивает рыжая, но оружие не опускает.

– Мой ковчег разбился, а люди с острова спасли меня, – отвечает Халне.

– Этого не может быть! – кричит разведчица и ещё сильнее сжимает пистолет. – Они никого не спасают, они могут только разрушать! Они уничтожили наш мир! Они...

– Тогда почему я жив? – перебивает её Халне.

Вновь повисает молчание, в котором слышен рёв огня и залпы далёких выстрелов.

– Я не могу, – шепчет она и перезаряжает своё оружие. – У меня на «Арарате» сестра, отец. Друзья. Я не могу пойти против капитана. Я не могу нарушить его приказ. Во имя выживания всего человечества. Во имя Господа. Я не могу поверить тебе!

– Ты не хочешь верить! Я же жив, посмотри на меня. Почему ты меня не слышишь? – восклицает Халне. – Война не спасёт твоих родных, а погубит.

– Их погубит ложь, – говорит разведчица и всхлипывает. – Как она погубила меня. Как погубила тебя. Ведь мы с тобой встречались тогда, на «Геоне».

Халне молча кивает. Мне кажется, говорит он, мы встречались и ранее. Нам не обязательно убивать друг друга, родная. Война – это всего лишь выбор, и позволять совершать его за нас непростительно.

– Мы уже позволили, – говорит ангел сквозь сжатые зубы, – и теперь нам остаётся лишь блуждать во тьме. Блуждать до тех пор, пока мы не проснёмся.

– Никогда не поздно начать сначала.

Рыжая пытается сдержать слёзы и ещё крепче сжимает оружие.

И тут огненное зарево вспыхивает ярче. Клубы дыма вздымаются в воздух, и неистовый гром сотрясает землю. Я понимаю, что рухнула башня.

Женщина опускает руки и плачет. Оружие выскальзывает из её ладоней. Халне бросает свой пистолет на землю, но резкий выстрел распускает на его груди алый цветок. Лицо Халне искажает гримаса ужаса, боли и отчаяния, его руки безвольно повисают, колени подкашиваются, и он падает на землю. Рыжеволосый ангел истошно кричит.

Злость и слёзы душат меня. Я хочу убить её, убить их всех. Я пытаюсь встать, но, кажется, разведчица прострелила мне вену. Силы оставляют меня вместе с пульсирующим потоком крови.

Рыжеволосая женщина падает на колени рядом со мной. Она плачет, она что-то говорит, но я её не понимаю. Всё её тело содрогается в конвульсиях.

– Ахора, ты в порядке? – над нами появляется тень ещё одного пришельца с ковчега. Он говорит на незнакомом мне языке, но я неведомым образом его понимаю. Наверное, я говорил на этом наречии в детстве. – Башня рухнула. Мы заложили мины по всей деревне этих прокажённых. Мы возвращаемся домой.

Рыжая молча кивает.

– Зачем ты убил его, Джафра? – шепчет она, захлебываясь слезами. – Это не правильно, это всё неправильно!

– Ты знаешь, что это потомки людей, которые погубили всё человечество. Ты знаешь, мы не можем поступить иначе. Новый мир должны строить избранные Богом совершенные люди. Ради блага всех живущих, – Джафра протягивает Ахоре руку. – Пошли. Скоро подорвут мины. Надо спешить.

– Нет! – Ахора отворачивается и отстраняет руку Джафра. – Всё не так! Ты сейчас убил человека с ковчега. И ты даже не отличил его от островитянина! И знаешь что, – она поднимает на него взгляд. – Всё, что нам говорили о них, – ложь! Мы – не избранные Господом, мы – такие же, как и они!

Джафра качает головой и вновь протягивает Ахоре руку.

– И в этом за пару минут тебя убедил островитянин с пистолетом ковчега? Кого он убил, чтобы завладеть им? Ты знаешь, что Валека больше нет?

Ахора отворачивается от Джафра и смотрит куда-то сквозь пространство. Её взгляд темнеет, мышцы лица расслабляются. Моё сердце сжимается. Мне кажется, я знаю, что сейчас будет.

– Это всё неправильно, – говорит она и поднимает пистолет. Меня посещает нелепая мысль о том, что я знаю, как называется оружие ковчегов.

Ахора направляет оружие на себя, но Джафра оказывается быстрее. Он выбивает пистолет из её рук и одним рывком поднимает женщину.

– Ты с ума сошла! – Джафра кричит на Ахору и трясёт её за плечи. Рыжая голова безвольно падает на грудь. Мне становится жаль Ахору, женщину, которая убила Сару, женщину, которая убила меня. Ей придётся жить со всем содеянным, в то время как меня скоро примет свет.

Джафра поднимает Ахору на руки и смотрит на меня. Он хочет выстрелить, но замечает мою рану. Он молча кивает и растворяется среди пламени.

Вокруг меня полыхает огненное зарево. Я наощупь ищу кулон. Это последнее, что у меня осталось. Последнее доказательство того, что я научился любить. Как жаль, что я не успел подарить его ей. Как жаль, что я не сказал ей самое главное... Сара, милая моя Сара. Миллиона жизней не хватит для того, чтобы искупить вину перед тобой. Я бы всё отдал, чтобы встретить тебя там, за горизонтом. Встретить тебя, чтобы сказать...

Помоги мне, Господи, помоги. Забери мою душу, сотвори с ней всё, что хочешь: ослепи, накажи, оглуши, только её спаси. Спаси её, Господи, и передай, передай ей, что я любил её. Передай ей моё «прости»,  ведь у Тебя больше сил, больше...

Мои пальцы находят наутилус. Он холодный среди убивающего жара и огня. Трясущейся рукой подношу кулон к глазам. Перламутр в сияющей оправе отражает бушующее пламя. Утробные раскаты грома сотрясают всё пространство, дрожью разливаясь по телу. Вслед за башней рушится гора. Далеко, словно за толщью мутной воды, мелькают чьи-то неясные тени. Всполохи света то озаряют всё сущее божественным огнём, то скрываются в алой тьме преисподней.

Среди далёких звёзд Вселенной... Земля сотрясается в рыданиях, стонет. В одном из множества миров... Воздух, подхваченный мощным ураганом далёкого взрыва, горит, горит, горит... Дворец построил хан. Ветер обнимает тело, наполняет лёгкие огнём. Нетленный собрав из душ его покров. Голоса. Среди огненной бури слышатся голоса, словно далёкие крики чаек. Чайки и ураган. Когда-то была живой земля, но сейчас господствует лишь огненный океан.

И плакала Земля под сводом небесной равнодушной тьмы. Рокот рушащейся горы, кажется, вот-вот разорвёт ткань мироздания. Чей-то голос шепчет. Удивительно. Голос слышится сквозь гром и залпы орудий. Мягкий голос, не мужской и не женский, шепчет. Пока мы умирали. Долго сдаваясь милости судьбы.

Но мне уже всё равно. Мне невыносимо... я больше не могу. Я сдаюсь. Сдаюсь боли, и боль отступает. Сдаюсь страданиям. И они уходят. Вместе с ними покидают разум муки совести. Как же они нелепы, эти муки, перед вечным светом. И вновь голос... я слышу его. Среди далёких звёзд Вселенной дворец построил хан. Я слышу голос и не чувствую тела. Только шёпот, свет и невыносимая лёгкость... Нетленный собрав из душ его покров. Покров из душ. Для дворца во Вселенной. Смотрю со стороны, как рушится башня, как горит моё изувеченное тело. Но мне всё равно. Тело мне больше не нужно: без него, оказывается, удивительно легко. Я даже смогу построить дворец, как хан, во Вселенной. Всё остальное – совсем неважно. Не важно. Чувств не осталось – всё существо наполняет тёплая искрящаяся пустота... Пустота обнимает мою израненную душу, протягивает ей руку. И я тянусь в ответ. Огонь растворяются в сияющем зареве вечности...

11.png