11.png

Роман-эпопея

12.

 

В это мгновение Арджуна увидел целую Вселенную, свёрнутую в одну точку и переливающуюся бесчисленными гранями. Так в изумлении он взирал на Бога богов, принявшего облик Вселенной.

Бхагават-Гита, «Образ Вселенной».

11.13

 

 

– Параплегия нижних конечностей вследствие травмы спинного мозга. Вы никогда не сможете ходить.

Слова врача холодным эхом отзываются в белой палате. Он с профессиональным сочувствием смотрит на меня. Ему меня не жаль, это – врачебный такт. У него таких, как я, целый этаж. А может, даже больше. Я смотрю на него и вижу лишь вежливое притворство. Ведь он волне себе здоров, ходит и ходить будет. Если, конечно, ему хватит мозгов не гонять на мотоцикле со скоростью триста километров в час. Хотя, для того, чтобы стать инвалидом вовсе не обязательно превышать скорость. Моя соседка, живущая в квартире рядом, села в кресло, после того, как отправилась выносить мусор. На нашем этаже не работал мусоропровод, приходилось спускаться на этаж ниже. В тот день что-то случилось с лифтом. Вот парадокс: человечество осваивает космос, отправило пилотируемую миссию на Марс, а лифт в многоквартирном доме, да чего уж там лифт, мусоропровод починить не могут. Соседка пошла по лестнице. И поскользнулась. И в чём, спрашивается, смысл? Почему случается так, что простая уборка дома оборачивается инвалидностью, а сумасшедшие экстремалы, делающие эпические селфи на крышах небоскрёбов, живут и здравствуют до ста лет? Так что моему лечащему хирургу вовсе не обязательно садиться за руль мотоцикла, лезть под воду с аквалангом или прыгать с парашютом. Вполне достаточно неудачного мытья полов, если сломался домашний робот: разлил воду, поскользнулся, головой – об косяк, а спиной – о порог балкона. Всё, овощ.

– А если сделать повторную операцию? – подает голос моя внутренняя надежда. Без моего ведома подает: я ей, заразе, велел заткнуться.

Доктор отрицательно качает головой.

– У Вас раздроблены кости позвонков, – вздыхает врач. – Сильно повреждена ткань спинного мозга. К сожалению, возможности современной медицины тут бессильны. Благо, что после такой аварии Вы остались живы.

Нет, лучше умереть, чем жить так. Но я молчу, из-за уважения к его профессии. Всё-таки этот человек потратил много времени и сил, чтобы собрать меня по кусочкам. Он специалист мирового класса.

– Доктор, а у меня парализован... весь пояс нижних конечностей? – даже не знаю, как деликатнее спросить.

Доктор опускает глаза и утвердительно кивает.

– Сожалею, – произносит он. – Но я Вам скажу, что стимуляция может идти не только от головного мозга по спинному. Если Ваша автономная нервная система не пострадала, тогда эротический импульс, выходящий из головного мозга, может обойти повреждённую часть спинного мозга по пути автономной нервной системы. А можно и…

Закрываю глаза. Как там поведёт себя импульс, и какими хитростями можно это обойти… Знаю, на свете есть добровольные отшельники, монахи. Даже не смотря на тотальное засилье темой секса развлекательной индустрии, у большинства людей с этим делом просто не ладится. Да и детей иметь я никогда не хотел. И может, для меня этот приговор звучал бы не столь страшно, если бы не она. И дело не только в интимной близости. Я не хочу быть ей обузой всю оставшуюся жизнь…

До неё в моей жизни всё было как у всех. Даже, скорее, не так. Мне было лучше, чем остальным, потому что у меня была цель, была страсть – физика. Ещё в школе я был очарован логикой алгебры, законами физики и астрономией. Вселенная не хранит в себе ни формулы, ни законы, ни переменные, это – лишь абстрактные обозначения ума, который пытается понять непостижимое. И вот это непостижимое меня и увлекло. Описать бытие на языке, доступном разуму, понять устройство мироздания. Учёба полностью поглотила меня, отрезав от остального мира. Одноклассники не понимали моей одержимости. Они вели обычную жизнь обычных подростков: с прогулками, с походами в кино, с дискотеками. Я же бредил физикой, встречи со сверстниками казались мне до тошноты скучными. Я стал изгоем, аутсайдером. Помню, в то время я винил во всем их. Да, так я называл ребят – они. Глупые, тупые, ничего не понимающие двуногие. Как-то я нашёл свои школьные дневники, которые вёл с такой же одержимостью, как и учился. Посмеялся от души: какие только оскорбительные прозвища я ни давал одноклассникам. Теперь-то я всё вижу иначе, но тогда… Тогда я был слишком юн, чтобы понимать такие вещи. Правда, даже став взрослым я частенько ловил себя на мысли, что понять вселенную, создать теорию всего, возможно, даже проще, чем понять человека. Но в школьные года подобные размышления голову будущего Эйнштейна не посещали. Физика была моей жизнью.

К окончанию школы мне пришли приглашения из нескольких престижных вузов, ведь почти во всех олимпиадах по математике и физике я занимал первые места. Когда место было не первым, я сходил с ума. Достаточно забавно сейчас вспоминать, с какой серьёзностью я относился к этим конкурсам. Доходило до нервных срывов и угроз самоубийства – негоже такому неучу землю топтать. В итоге в университет я поступил с лёгкостью.

В университете у меня началась другая жизнь. Я поступил на кафедру теоретической физики, и большинство учащихся оказались такими же фанатами своего дела. Это было настоящим открытием. Ещё большим откровением стало понимание того, что физику вполне можно совмещать со спортом, с ночными тусовками и даже с отдыхом. Более того, она от этого не только не страдала, она давалась лучше. В школе у меня случались «блоки» – состояния, во время которых я не мог усвоить какую-то элементарщину. Сейчас я понимаю, что это было от переутомления. Но тогда я не слушал родителей, которые призывали меня отдохнуть, я упёрто бился лбом о стену, бился до нервного срыва. Понимание изучаемой темы приходило, но с опозданием на несколько дней. Организм брал своё. Он не давал безумному мозгу превратить себя в машину. Отдых нужен, а жизнь – не только физика. Этому меня научила студенческая пора. Я даже стал старостой в группе и пользовался успехом у девушек. Но идея – идея создать теорию всего – занимала меня более остального. Создать теорию, описывающую все известные фундаментальные взаимодействия. Теорию, что сделает меня Эйнштейном или Хокингом своего времени.

Я блестяще окончил университет и магистратуру. Взялся за докторскую, и мне предложили преподавательское кресло в университете. Всё шло хорошо, кроме одного – теория всего всё ещё оставалась мечтой. Я, конечно, продвинулся в определенных её аспектах, что даже принесло мне пару грантов, но не более того. Мне было мало. Я вновь становился одержимым. И тогда появилась она. Студентка третьего курса физмата. Она болела квантовой физикой, более всего – темой квантовой телепортации. Удивительно и непостижимо для девушки. А я каждую лекцию, которую читал в её группе, болел ей. У неё были рыжие вьющиеся волосы и зелёные, как море, глаза. Она мне чем-то напоминала дам с картин высокого возрождения. Джоконда. Только с учебником по физике. И звали Джоконду очень необычно – Марита.

Я всё не решался к ней подойти, а она меня совсем не замечала. Исправно делала все здания и отвечала на семинарах. Отвечала блестяще. Пару раз у меня даже промелькнула зависть к её острому уму. А ещё она всегда была спокойна. Всегда. Вот, вот из-за чего ещё я обратил на неё внимание. Она даже сидела спокойно. Другие, да и я сам, чего таить, никогда ровно не высиживал лекцию. А она – как солдат. С прямой спиной и сосредоточением тысячи Будд вникала в устройство Вселенной. Я почти никогда не видел её с сокурсницами. Но она не была изгоем – с ней общались. Общались как с королевой, хотя сама она об этом не просила. Она такая по своему существу – королева.

Она подошла ко мне сама. Сказала, что её группа делает какую-то электронную газету для университета, а она – художник. Просит разрешения сделать фотографию, по которой она нарисует мой портрет. Портрет обещала показать, и если он не понравится мне, она обязательно исправит его.

Я чуть ли не минуту молча смотрел на неё, не мог выдавить и слова. Потом взял себя в руки и спросил, а разве физики умеют рисовать? Она рассмеялась и сказала, что в детстве ходила в художественную школу, и вообще, цифровая живопись – дело не сложное. Тут главное видеть.

– Хорошо, – я старался унять дрожь в коленях. – Только с одним условием.

Она удивилась:

– С каким?

Я улыбнулся: не соглашается сразу, спрашивает.

– Я хочу пригласить Вас на ужин.

Вот и всё. Я это сказал. Сейчас она уберёт свой планшет в сумку и уйдет. Какой же я идиот. Но она лишь улыбнулась и вскинула бровь. Умопомрачительно.

– А я-то думала, Вы меня лабораторными работами завалите, – протянула. Я и не думал, что она умеет кокетничать. –  Но ужин… Отказаться невозможно. Когда?

– Сегодня вечером Вы свободны? В пять? – сказал я первое, что пришло в голову. Я совсем не ожидал, что она согласится. Я даже не знал, что у меня запланировано вечером. Но это не важно – не могло быть ничего важнее этой встречи.

 Марита улыбнулась и сказала, что будет ждать меня в пять в центральном холле главного здания университета, у фонтана.

Это был самый великолепный вечер в моей жизни. Тёплый, осенний, солнечный. Правда, лекцию у студентов-вечерников пришлось, всё же, отменить. Но, кажется, никто из них по этому поводу не расстроился.

Мы долго гуляли по парку: вечер был слишком хорош, чтобы сразу отправляться в кафе. Марита с упоением говорила о физике. Да так говорила, будто только я единственный, кто мог её слушать. Хотя, думаю, так и было. Мало кто из людей выдерживает одержимость. А наукой она болела даже больше, чем я сам. Квантовая физика, самая таинственная наука естествознания, сломавшая не один блестящий ум, была её страстью. Самой настоящей страстью. Марита мне говорила, что в моей обожаемой теории всего не хватает элемента – сознания наблюдателя. Подумайте над парадоксами квантового мира, шептала она на нашем свидании. Электроны и фуллерены перестают проявлять свои волновые свойства, алюминиевые пластинки охлаждаются, а нестабильные частицы замирают в своём распаде: под взором наблюдателя мир меняется! Разве это не свидетельство вовлечённости нашего разума в само мироздание? Может быть, были правы Вольфганг Паули и Карл Юнг, когда говорили, что законы физики и сознания должны рассматриваться как взаимодополняющие? Что, если исход эксперимента определяется нашим ожиданием? Нашим рационалистическим мировоззрением? Мы уверены, да, человеку очень сложно впустить невероятное в свой шаблон мировосприятия, мы уверены в том, что картинка на экране должна быть в виде двух засвеченных полос. Вот она такой и становится. Почему только с появлением наблюдателя фуллерены ведут себя как обычные частицы материи? Почему они перестают, так же, как и электроны, проявлять свои волновые свойства? Потому что мы уверены в том, что им так вести себя положено.

Я улыбнулся и напомнил Марите о декогеренции. Ведь во всех опытах с наблюдением учёные неизбежно воздействовали на систему. Устанавливали измерительные приборы, подсвечивали лазером. И это очень важно: нельзя пронаблюдать за системой, измерить её свойства, не провзаимодействовав с ней. А где взаимодействие, там и изменение свойств. Тем более, когда с квантовой системой взаимодействуют объекты макромира.

Марита даже остановилась и как-то слишком серьёзно посмотрела на меня. «Неужели и Вы не видите очевидного?» – удивилась она. Наше сознание, наш мозг – это те же квантовые процессы! Но с Вашим декогенеративным подходом весь мир становится одним большим эффектом декогеренции. Из чего, логично, вытекают утверждения, что «в мире не существует никаких частиц» или «не существует никакого времени на фундаментальном уровне». Думаю, говорила Марита, что наши мыслительные процессы оказывают непосредственное влияние на реальность, ибо по своей структуре идентичны ей. Пространство-время квантуется в то, что мы называем «настоящее», посредством нашего мысленного, но, тем не менее, реального, взаимодействия с окружающим миром. Происходит нечто наподобие квантовой сцепленности, только с заданием параметров самой системе, чтобы та вышла из суперпозиции, в которой она находится, и приняла те параметры, которые задаются ей наблюдателем. Мы не создаем мир своими мыслями, но мы активно взаимодействуем с ним на высокоэнергетических уровнях – не зря же нервный импульс передаётся по нейронам электрическим сигналом. Сознание может жить вечно, поскольку вечна Вселенная, сотворившая его. Пространство и время перестают иметь значение, когда информация перемещается со скоростью, выше скорости света в бесконечное количество раз. Даже стрела времени теряет свою актуальность в таком случае! Марита всё это проговорила с таким жаром, что я опешил. Вечно спокойная, она даже покраснела. Я осторожно, но, всё же, спросил её: «Неужели Вы думаете, что эксперименты по квантовой телепортации, когда телепортировали лишь состояние частицы, могут привести к телепортации материи?»

Она улыбнулась, расслабилась и вновь двинулась по аллее парка. Сознания будет вполне достаточно, сказала она заговорщицким тоном. Я медленно пошёл за ней. Она меня заинтриговала. Я был уверен, что Марита начнёт выдвигать очередную теорию иллюзорности бытия. Но она свою речь вела к другому. Квантовая телепортация сознания. Телепортировать информацию и, как следствие, телепортировать личность. В любую точку пространства-времени. Прошлого или будущего. Невозможно, но, чёрт возьми, гениально. Даже если только в теории. Ведь при успехе такого немыслимого эксперимента мы открываем дверь в вечную жизнь.

Ярко и тепло светило заходящее солнце. Мы шли рядом по аллее парка, и огненные разноцветные листья медленно кружились вокруг нас. Осень дышала пожаром, отражаясь в солнечных волосах Мариты. Никогда бы не подумал, что существуют такие, как она. Одержимые наукой женщины, с которыми никогда не будет скучно. После того, как Марита так эмоционально поведала мне о своих идеях, в которые верила до глубины души, я понял: внутри этой вечно спокойной девушки горит настоящий пожар. Пожар увлечённости идеей. Пожар, который зачастую губит самого полыхающего и всех, кто рядом с ним. Но что толку жить, коли не гореть?

– Ваши идеи очень интересны, – я продолжил беседу. Она тут же посмотрела на меня, словно ожидала подвоха. – Но доказать Вашу теорию и, тем более, проверить её практически, пока невозможно.

Я заметил, как Марита с облегчением вздохнула. Видимо, люди не понимают её. Наверное, поэтому Марита предпочитает держаться в стороне и вести себя немного надменно. Так проще, проще выстроить стену между собой и миром. Может, и на нашу встречу она согласилась только потому, что давно мечтала хоть кому-то рассказать о своих безумных идеях? Тому, кто поймёт её? А я её очень хорошо понимаю.

– Это пока, – сказала она слишком уверенно. – Прогресс не стоит на месте. Главное – работать, не давать ему чахнуть, – тут она постучала тонким пальчиком по своему лбу. – А когда моя теория будет полностью готова, найдётся возможность проверить её практически.

– Вы настолько в этом уверены? – осторожно поинтересовался я, когда мы свернули с центральной аллеи парка и пошли в сторону города.

Марита укорительно на меня посмотрела.

– Неужели Вы так быстро охладели к своей мечте? – спросила она. И вновь удивила меня.

Я задумался. Получив стабильную и хорошую работу, я действительно успокоился. Нет, идея о единой теории поля меня не покинула, но она перестала мучать меня. Перестала быть моей одержимостью. Странно. До нашей встречи я об этом даже не задумывался. Всё произошло само собой.

– Вот видите, – покачала головой Марита, будто прочитав мои мысли. – А так нельзя. Нельзя терять то, что связывает нас с Творцом – нельзя терять мечту.

– Вы верите в Бога? – я уже не знал, удивляться ли мне, или приберечь эмоции на будущее.

– Конечно, – сказала Марита таким тоном, будто я поинтересовался у неё, верит ли она в то, что Земля вращается вокруг Солнца. – Тут главное определить, что понимать под верой и как воспринимать Бога.

– И как Вы Его воспринимаете?

– Как Творца, – мягко ответила она. – Как Создателя.

– То есть Вы считаете, что жизнь сотворена чудом?

Марита тихонько рассмеялась.

– Он – в каждом из нас. Душа каждого человека – частица Бога. И мы все вернёмся к Нему, когда умрём.

У меня шла кругом голова. Я уже не знал, что спрашивать.

– Но разве эти Ваши убеждения не противоречат Вашим теориям?

– Ничуть! Неужели Вы не видите?

– Не вижу… что?

Марита устало вздохнула.

– Вы читали Священное Писание?

– Давно. Родители заставляли.

– Я думаю, Вы помните знаменитые слова о том, что Бог создал нас по образу и подобию Своему. Но это же не значит, что у Него две ноги и две руки, Марк! Что объединяет каплю и океан? Их общая сущность – вода. Так же и у нас с Ним общая сущность – душа. Мы все – творцы. Только мы ограничены тюрьмой нашего рационалистического мировоззрения. Но именно наша возможность взаимодействовать с реальностью на квантовом уровне как раз подтверждает слова великих книг человечества.

– Но Вы же мечтаете телепортировать сознание? Вы хотите сохранить душу?

Марита отрицательно покачала головой.

– Душа – она и так в вечности, Марк. И хочу я не сохранять, а перемещать сознание. Если Вы подумали, что я ищу рецепт вечной жизни, то Вы ошиблись. Я не ищу невозможное, так же, как и не утверждаю, что наш мир – иллюзия.

– Но разве для этого не годятся компьютеры? – я совсем запутался.

– Годятся, только если Вы хотите просто сохранить данные. Я же хочу перемещать набор состояний, сознание – личность. Когда я создам такой телепорт, при его помощи можно будет исследовать даже глубокий космос, избегая временных парадоксов. Ваше тело будет оставаться дома.

– Если гипотетически предположить, что у Вас это получилось, то неужели нельзя переместить сознание навсегда? Загрузить в тело робота, например.

– Вы знаете, что во время классического примера спутанности частиц, измерение параметра одной частицы приводит к мгновенному прекращению запутанного состояния другой: квантовая телепортация передаёт только состояние от одной спутанной частицы к другой. Состояние разрушается в точке отправления при проведении измерения, после чего воссоздаётся в точке приёма. Если разорвать связь телепортированного сознания с исходником, например с Вами, то система в точке приёма вновь встанет в суперпозицию.

Я задумался.

– Даже если представить, что с сознанием будет также, неужели эти состояния нельзя будет записать на какой-нибудь носитель до разрыва канала связи?

Марита нахмурилась. Ей моя идея явно не понравилась.

– Наверное, можно, но таким образом Вы себя не сохраните. Если Вы запишете своё сознание на диск, Вы лишь создадите свою виртуальную копию, если так можно выразиться. При разрыве связи Вы новь придёте в себя в своём собственном теле.

В своём собственном теле я открываю глаза. Белая палата. Марита сидит рядом, ждёт, когда я очнусь. Я даже не заметил, как заснул. Наверное, спал я долго, раз пришло время посетителей. Марита улыбается, а я думаю о том, что лучше бы она не приходила. Лучше бы не видела меня таким.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает. В огромных зелёных глазах – искреннее сочувствие и боль.

– Как человек, который никогда не будет ходить, – отвечаю резко и отворачиваюсь. У меня нет никакого желания притворяться.

– Нельзя отчаиваться! – слышу её твёрдый голос и инстинктивно сжимаю кулаки. Злость душит меня. – Я нашла одну замечательную клинику в…

– Нет! – обрываю её я. – Ты не понимаешь! – Я вновь поворачиваюсь к ней. Марита смотрит на меня с таким отчаяньем, будто это она стала инвалидом. Только вот жалости мне не хватало. Беру себя в руки. – Прости, – шепчу тихо, хотя хочется кричать. – У меня раздроблены позвонки, повреждён спинной мозг. У меня парализован весь пояс нижних конечностей. Я никогда, никогда не буду ходить. Я – калека, инвалид на всю оставшуюся жизнь. Марита, ты это понимаешь? Чудес не бывает, и ни одна клиника не поможет мне! И тебе лучше уйти. Уйти как можно скорее.

Марита хмуро смотрит на меня. Я с вызовом гляжу на неё, надеясь, что мой взгляд поможет ей уйти.

– Нет, – говорит она даже с какой-то злостью. – Я не уйду, даже если ты будешь прогонять меня вновь и вновь. Даже если ты будешь оскорблять меня или проклинать. Мне всё равно, что ты там о себе думаешь. Я всё ещё твоя невеста и я выйду за тебя замуж.

От этих её прямых и простых слов мне становится не по себе, и я смеюсь. Истерически. Юная Марита совсем не понимает, что её ждет. Я её люблю, как и любил. Нет, даже больше. После этих её слов – больше. В тысячу, в миллионы раз больше. И именно поэтому я не могу принять её жертву.

– Это не жертва, – вдруг говорит она, и я уже не смеюсь. Я ошарашенно смотрю на неё. – Это мой выбор, который ты должен уважать. Уважать потому что любишь меня, как и я люблю тебя. Всегда любила и любить буду. Такое вот у меня проклятие.

Марита не смеётся. Она серьёзна и искренна. Мне становится стыдно.

– Прости, – шепчу, и Марита берёт меня за руку. – Прости, родная.

– Я понимаю тебя, – говорит она тихо. – Я бы сама, как и ты, поступила. Я бы не хотела, чтобы ты страдал, как не хочешь ты, чтобы страдала я. Но я буду страдать только в том случае, если покину тебя.

Марита мягко улыбается и плачет. Кажется, я тоже.

– Как там твоя работа? – хочу сменить тему. – С квантовыми парадоксами?

– Ты хочешь говорить о физике? – удивляется Марита.

Я согласно киваю.

– Разговоры о науке меня успокаивают.

Марита садится на мою постель.

– А мне сейчас совсем не хочется раскрывать тайны Вселенной, – шепчет она и целует мою руку. – Вселенная подождёт. У неё впереди целая вечность. А у нас с тобой – только маленькая жизнь.

– А твои амбиции? Как же мечта?

– Помню, моя мечта на третьем курсе чуть не сломала меня, – смеётся. – Сейчас уже первый год аспирантуры, и она пока всё ещё мечта. Я помню наш с тобой разговор в парке. И знаешь что?

– Что? – хмурюсь.

– Теперь я понимаю тебя. То, что тогда не понимала, теперь понимаю.

– Что именно?

– Спокойствие. Одержимость проходит, и это очень даже хорошо. Вселенная не терпит суеты. А тем более, когда судорожно пытаются раскрыть все её тайны.

Я улыбаюсь: столько лет мы с ней знакомы, а она продолжает поражать меня. Как жаль, что я не попросил её руки раньше. Ведь тогда всё могло сложиться иначе, история могла быть другой.

– Хочешь, я расскажу тебе стихотворение? – спрашивает Марита: она видит, что я задумался. Согласно киваю.

Марита гордо, как самый настоящий поэт, поднимает подбородок и читает:

 

Среди далёких звёзд Вселенной,

В одном из множества миров,

Дворец построил хан, нетленный

Собрав из душ его покров.

 

И плакала Земля под сводом

Небесной равнодушной тьмы.

Пока мы умирали, долго

Сдаваясь милости судьбы.

 

Марита замолкает и смотрит на меня. Читает она великолепно.

– Красиво, но совсем печально, – шепчу через некоторое время.

– Да, наверное не надо было, – Марита сконфужена, но теперь я глажу её руку и говорю, что всё хорошо. – Просто это стихотворение – открытие для меня.

– Ты его сама написала?

– Нет, – улыбается. – Его сочинила Анна Безмолвная.

– Твоя любимая художница?

– Да, непризнанный гений двадцатого века, – вздыхает Марита. – Она была глухонемой и почти никогда не выходила из дома. Так, по крайней мере, пишут в книгах по истории искусства. Эти четверостишия были написаны на обратной стороне её последней картины «Аллегория огня». Анна закрасила их краской, и долгое время никто не знал об их существовании. Совсем недавно картина подвергалась реставрации, и, когда её просвечивали рентгеном, обнаружили закрашенные строки. Удивительно да?

– Я думаю, ещё много неразгаданных тайн хранит история.

– Марк, Анна Безмолвная никогда не слышала звуков! Она никогда не слышала своего голоса. И она написала стихотворение. Она сотворила невозможное.

Марита смотрит на меня с такой же страстью, с какой на первом свидании рассказывала о своих безумных теориях. Нет, с большей страстью. Мне кажется, я стал понимать, к чему Марита ведёт нашу беседу.

– Давай не будем…

– Будем! – говорит она таким безапелляционным тоном, что я даже не могу ответить. Для бо́льшего эффекта она наклоняется и целует меня. Теперь мне уж точно придётся быть. Быть ради неё.

Марита приходит каждый день, она даже отменяет собственные лекции в университете. Я сначала пытался с ней спорить, но понял, что это бесполезно. Навещают меня и родители. Я всё ждал, когда кто-нибудь из них начнёт корить меня за губительное увлечение скоростью, но этого, хвала высшим силам, а точнее, Марите, так и не произошло. Хотя, укоров я больше ждал от неё самой. Ведь она уговаривала меня остаться дома в тот вечер. Марита будто чувствовала, что должно произойти нечто неладное. Сейчас я понимаю, что чувствовал то же: необъяснимую тревогу не только в её словах, но и в мире. Но я не мог не пойти на мотовстречу. Я до сих пор не знаю, что помешало мне остаться дома. Будто меня вела некая сила, сила, которой я не мог сопротивляться. Неужели я должен был стать инвалидом? Неужели моя соседка, которая отправилась выносить мусор, тоже должна была? Что за нелепые мысли лезут в голову перед выпиской.

Марита везёт меня по коридору больницы на новой инвалидной коляске. Она купила дизайнерскую, со встроенным компьютером, интернетом и голосовым управлением. Когда я только увидел подарок Мариты, то поинтересовался, летает ли это инвалидное кресло в космос? Марита рассмеялась и сказала, что летающие в космос инвалидные коляски станут темой её докторской диссертации. Ведь сконструировать такую коляску будет намного проще, чем построить квантовый телепорт сознания. Я улыбнулся: не коляска, а «Феррари». «Феррари» может ездить сама, но Марита попросила у меня разрешения самой вывезти меня на волю. Я не стал противиться, хотя предпочёл бы передвигаться самостоятельно.

Марита рассказывает мне, что пьяница, которого я объезжал на мотоцикле в тот злосчастный вечер, погиб в тюрьме. Непостижимым образом в камере случился пожар. Я пожимаю плечами – в той трагедии виноват только я сам: надо было послушать Мариту и остаться дома. Марита отвечает, что я слишком строг к себе.

Врачи прощаются со мной, будто с кинозвездой. Конечно же, ведь я – знаменитый физик, популяризатор науки. Вот к чему я пришёл. Начал со стремления открыть тайну мироздания, а закончил автором мировых бестселлеров для гуманитариев и ведущим естественнонаучных передач.

А начиналось всё совершенно безобидно. С приглашения на радиостанцию. Это был второй год моего преподавания в университете, с Маритой мы уже встречались официально. Мне не был интересен радиоэфир, мне хотелось произвести впечатление на неё.

Мой дебют в сфере ненавистных СМИ оказался на удивление удачным, и я стал постоянным гостем на радио. Тогда я решил, что деньги не бывают лишними, а потратить часа четыре в неделю на болтовню в микрофон вполне безобидно.

Через полгода мне позвонил менеджер одного из федеральных каналов и предложил поучаствовать в передаче. Я сразу отказался. Я не мечтал стать звездой экрана. Работая на радио можно оставаться незаметным, в то время как телевидение снимает с тебя все маски. А я совсем не хотел становиться нагим. Никогда не понимал всеобщего стремления попасть в ящик. Но менеджер оказался на удивление упёртым в своем неведомом желании заполучить мою персону: он даже дозвонился на мою кафедру. В университете меня вызвал к себе заведующий кафедрой и отчитал за нежелание участвовать в общественной деятельности. Ведь моё участие в популярной передаче – бесплатная реклама всему университету, а они как раз расширяют своё коммерческое отделение, студентов не хватает. Так что, хочу я или нет, а на передачу идти мне придётся.

Так я попал на телевидение. Через некоторое время после моего появления на экране ушёл на пенсию ведущий программы «Наука: просто о сложном». Меня пригласили на его место. На кафедре мне не оставили выбора: я должен был согласиться вести эту абракадабру по воскресным дням.

Я боялся, что новое дело негативно скажется на моей научной деятельности, на моих отношениях с Маритой. Но этого не произошло. Наоборот, в университете я стал настоящей звездой: студенты обожали меня, а профессора уважали за пропаганду науки в СМИ. Конечно, не за пропаганду, а за рекламу вуза, но у меня хватало ума держать свои мысли при себе. В итоге докторскую я защитил даже раньше, чем планировалось: веское слово доктора наук намного ценнее, чем кандидата. Но на саму науку времени у меня оставалось всё меньше и меньше. Мне приходилось ходить на светские вечера, участвовать в ток-шоу и прочей лабуде. Марите тоже доставалась моя слава, и, надо сказать, в новой роли спутницы Джеймса Бонда она чувствовала себя вполне комфортно. Это удручало меня, но я никому об этом не говорил. Я полагал, что жизнь ведёт  меня не туда, но я ничего не мог поделать. И тогда я нашёл себе отдушину – скорость. Когда городские огни сливаются в единую массу, а ветер шумит в ушах, я чувствую себя свободным. Только тогда, когда адреналин зашкаливает, я начинаю хотеть жить. Скорее, выжить. Наверное, именно этого нам всем и не хватает – стремления выживать. Мы просто слишком хорошо живём.

Марита вывозит меня на улицу. Утреннее лето солнечно и свежо. Высокое и чистое небо. За узорчатой оградой госпиталя сверкает стеклянный город. По многоуровневым дорогам едут разноцветные точки автомобилей, как шарики в казуальной игре.

У закрытых ворот на территорию больницы толпятся журналисты, и я прошу Мариту быстрее идти в машину. Я не хочу давать интервью, и на телевидение я больше не вернусь. Говорю, хочу заняться наукой. Снова. По-настоящему. Марита согласно кивает и помогает мне сесть в автомобиль. Она складывает мою коляску, убирает её в багаж и садится за руль.

Мы выезжаем со стороны входа для персонала, но даже там нас ждут журналисты. Ощущаю себя голливудской звездой, и мне это ощущение не нравится. Как вообще может нравиться такое вмешательство в личную жизнь? Марита едет медленно и аккуратно, и кто-то стучит нам в окно. Но Марита не останавливается. Она мягко выводит машину на проезжую часть, и мы сливаемся с общим потоком автомобилей. Я обращаю внимание на то, как легко и уверенно она водит. Она бы стала профессиональным пилотом. Удивляюсь своей странной мысли, но тут же забываю её.

Мы едем по эстакадам, спускаемся под землю и вновь взмываем ввысь. Над нами проносятся скоростные поезда на магнитных подушках и пролетают аэротакси. Голографические экраны в несколько этажей рекламируют всё: от крема для рук до туристических полётов на орбиту. Я и не думал, что за время своего пребывания в больнице я успел отвыкнуть от всего этого шума. Второе июня две тысячи шестьдесят первого года. День, когда я вернулся из своего почти трёхмесячного заключения в больнице.

Мы приезжаем домой. За время моего отсутствия Марита наняла рабочих и превратила лестницу на второй этаж квартиры в мини-эскалатор, чтобы мне было удобно подниматься. Умудрилась переделать для меня ванную и кухню. Поменяла в нашей спальне постель на более низкую. И ничего мне об этом не говорила. Я даже представить не могу, когда она всё это успела: она же днями была у меня.

Я смотрю на неё и понимаю, что никаких слов у меня не хватит для того, чтобы описать всё, что я чувствую. Марита никогда не перестанет удивлять меня, никогда. Она улыбается, целует меня и отправляется готовить обед. Я остаюсь один и плачу. Чёрт возьми, но мне кажется, я счастлив. Неужели такое возможно?

Летние дни моей домашней реабилитации проходят чудесно. Лекций в университете нет, и мы оба дома. Поздно встаём, завтракаем и идём гулять. Точнее, едем на автомобиле до парка. В парке мы проводим целый день, до вечера. Иногда даже до середины ночи. Тёплой звёздной летней ночи. Мы гуляем под звёздами и говорим обо всём на свете. Даже о физике. Я вновь готовлюсь серьёзно заняться наукой: всем телевизионщикам мы отказали. Мне по этому поводу даже звонили с кафедры, ведь я расторг контракт на передачу. Но я им сказал, что я так больше не могу. Не могу заставлять себя делать то, что ненавижу всем сердцем.

Мы гуляем под звёздами, и Марита рассказывает мне о своей работе. Она её пишет по теме квантовой сцепленности. Кандидатскую работу по теме квантовой телепортации сознания ей писать, конечно же, не разрешили, объявив эти идеи антинаучными. Но, говорит Марита со спокойной уверенностью, я обязательно создам свой телепорт. Сейчас надо мной смеются, но потом они будут мной восхищаться. Я её слушаю и улыбаюсь: почему-то я уверен, что всё будет именно так. Она станет великим ученым. Чего, к сожалению, не могу сказать о себе. Почему-то в отношении себя самого моя интуиция пребывает в гробовой тишине. Но я не хочу об этом думать. Я хочу гулять под звёздами и слушать Мариту. Слушать Мариту вечно.

Иногда мы остаёмся дома. Чтобы просто побыть вдвоём. Надо сказать, вопрос интимной жизни, так мучавший меня в больнице, Маритой был успешно решён. Наверное, моя периферийная нервная система пострадала не сильно.

А ещё мы готовимся к свадьбе. Мы решили пожениться в конце августа, когда я лучше восстановлюсь.

К нам иногда приходят гости: друзья, родители, коллеги. И мне кажется, что это лето – блаженное счастье, подаренное мне наперёд. Никогда не отличался сентиментальностью, но чувствую, что надо ценить каждое мгновение этой чудесной тёплой поры. Ведь она кончится. Не знаю, почему я так думаю. Впервые в жизни я почувствовал счастье и теперь настолько боюсь потерять его, что, порой, уверен в том, что так оно и будет. И чем острее я чувствую этот странный финал, тем острее хочу задержаться в тепле удивительного лета.

Незадолго до свадьбы Марита приглашает меня на выставку. Персональную экспозицию Анны Безмолвной, её любимой художницы. Марита мне говорит, что именно с «Аллегории огня» и началась её любовь к физике. Я удивляюсь: как картина могла заинтересовать физикой? Марита улыбается и обещает, что на выставке я пойму сам. Любимая говорит, что если бы не увидела эту картину, то не увлеклась бы наукой, и не встретила бы меня. И именно последнее событие из всей цепи не устраивает её более всего. Я возражаю, говорю, что мы могли бы встретиться, только при других условиях. Нет, качает головой Марита, как говорил Эйнштейн: «Бог не играет в кости». Даже самая маленькая случайность может изменить ход истории. Потому что это – не случайность. То, что мы подразумеваем под случайностью, на деле есть лишь следствие, причины которого нам неизвестны. Мы могли бы встретиться, но мы могли бы даже не заметить друг друга.

Пройти мимо. Она – своей дорогой, а я – своей. Может, я бы продолжал всё так же одержимо заниматься наукой и ходил бы на своих двоих. Может, вписал бы своё имя в историю человечества, а не стал шутом на экране. Ведь на радио я пошёл из-за Мариты… Если бы я не встретил её, кто знает, может, я бы создал теорию, описывающие все известные фундаментальные взаимодействия. Хотя, может, у меня бы ничего не получилось. Тогда с возрастом я превратился бы во вредного профессора физико-математических наук, вымещающего свои неудачи на студентах. А может… Да всё что угодно может. Всё было бы иначе, если бы век назад глухонемая художница не написала картину.

Как странно. Я никогда не задумывался, что все мы настолько… связаны?

Связаны.

Марита держит меня за руку. А я смотрю на «Аллегорию огня». Я никогда не увлекался живописью, но этот шедевр мирового искусства я уже видел. Правда, не помню где. Наверное, репродукцию в Сети. Картина достаточно большая. На фоне светлого звёздного неба – безбрежный океан серого песка. Барханы уходят до самого горизонта, сливаются с небом. А на горизонте, ровно в центре картины, алеет вертикальная полоса зарева, будто узкая дверь в иной мир. Зарево тускнеет кверху и книзу и двумя еле видимыми лучами убегает за края. Если присмотреться внимательнее, становится видно, как вокруг этой полосы вращаются шары. Синеватые, отражающие песок и звёзды, и именно поэтому незаметные вначале. Если смотреть ещё внимательнее, то в каждом шаре можно увидеть ещё шар, ещё и ещё… Фракталы! Это озарение меня шокирует: вся картина состоит из фракталов, настолько искусно вписанных друг в друга, что сначала их просто не замечаешь, а видишь пустыню, звёзды и вертикальное зарево далёкого огня.

В «Аллегории огня» скрыта бесконечность.

– Это божественно, – шепчу.

– Да, – соглашается Марита. – Когда я первый раз её увидела, будучи школьницей, не могла отойти. Экскурсовод сказала мне, что картина состоит из фракталов. А фракталы – это обладающие самоподобием множества. Я тогда ничего не поняла, но первое, что я сделала, когда закончилась экскурсия – посмотрела в Интернете, что такое фракталы.

– И так ты пришла к физике?

– Да, – кивает Марита.

Марита подходит чуть ближе к картине, и её рука выскальзывает из моей.

– Бесконечное подобие подобий, –  непрошенная фраза вырывается у меня сама.

Марита замирает. Стоит неподвижно, будто статуя. Затем медленно оборачивается на меня.

– Что ты сказал? – она большими сосредоточенными глазами смотрит на меня, будто впервые видит.

– Бесконечное подобие подобий, – повторяю растерянно. Я никогда не видел Мариту в таком состоянии. Словно ко мне повернулся другой человек.

– Точно, – шепчет она и запрокидывает голову верх. – Конечно же!!! – кричит. На неё оборачиваются посетители, я прошу её быть потише, но Марита не слышит. – Конечно! Это же так просто – бесконечность в бесконечности! – она падает передо мной на колени, берёт меня за руки. Я непонимающе смотрю на неё и спрашиваю, что случилось?

– Я поняла, – она почти плачет. – Я поняла, в чём моя ошибка... Я поняла, чего не хватает в твоей теории всего, Марк! Мы, наша планета, чёрт возьми, да вся наша Вселенная – это лишь система отсчета, понимаешь? Мы сталкиваемся с парадоксами макромира, мы сталкиваемся с парадоксами квантовой механики и не можем их решить только потому, что пытаемся перейти в другую систему отсчёта. Это ограничение наложено самой природой. Но для информации бесконечность – не предел. Сознание – вне времени. Я работала не в том направлении, Марк. Я пыталась найти выход там, где его быть не может. Нельзя телепортировать сознание как единый монолит запутанных частиц, потому как ничего нельзя переместить в другую систему отсчёта! Но можно телепортировать информацию о взаимодействии частиц, образующих сознание! Передавать набор состояний, создав глобальную связь между отдельными массивами взаимодействующих частиц даже разных систем отсчёта. О, Марк! Созданный таким образом канал связи будет обратным – он позволит не только передавать, но и принимать информацию! Я бы назвала это загрузками…

Марита смотрит на меня полными ужаса глазами, её грудь тяжело вздымается. К нам подходит смотритель музея и делает замечание. Я извиняюсь за нас обоих, потому что Марита совсем далеко. Я глажу её по голове и говорю, что никогда в ней не сомневался. Она почти плачет от своего озарения. А меня сковывает тоска: я её потерял. Потерял навсегда. Я знаю такое состояние – это одержимость. В её гениальном мозгу только что свершилось открытие, понимание которого сводит её с ума. Она больше не будет гулять со мной в парке – она будет писать. Она больше не будет смотреть со мной вечерами кино. Она будет решать уравнения, искать способ доказать всем свою теорию. И она докажет, я не сомневаюсь. А когда она докажет, то получит грант. И наши с ней пути разойдутся. Разойдутся навсегда. Вот почему я так остро чувствовал это лето. Наше последнее лето.

Я поднимаю взгляд на «Аллегорию огня». Мир погибает в огне и воскресает вновь. Символ бесконечности. Фрактал. Эта картина подарила мне любовь, и именно она её отнимет.

*

– Кажется, ты тоже хотел заняться наукой? – спрашивает Марита, продолжая смотреть в голографический монитор. Синеватое свечение голограммы отражается от её медных волос и мраморной кожи, и мне чудится, будто вокруг любимой нимб, как у ангела.

Две недели прошло с тех пор, как мы посетили выставку. Мои опасения сбываются – Марита с головой ушла в работу. Окружающий мир перестал для неё существовать. Нет, она, конечно, помогает мне, спрашивает о самочувствии, занимается со мной любовью. Мы даже пару раз ходили гулять. Но теперь она далеко. Все её мысли  – там, за горизонтом. Её брови всегда нахмурены, а руки никогда не выпускают планшет. Она не шутит и не улыбается. Если мы и говорим, то о физике и Вселенной. Даже утреннюю беседу Марита умудряется свести к своим теориям.

– Хотел, – отвечаю. – Вернусь в университет и займусь.

Марита не слышит моего ответа: её пальцы скачут по сенсорной клавиатуре.

– Марита, ты всё ещё хочешь стать моей женой?

Даже на этот вопрос она реагирует не сразу. Марита поворачивается ко мне, и я вижу, как привычная сосредоточенность её лица медленно проясняется. Словно рассеивается тяжёлая и мрачная туча. Марита с удивлением смотрит на меня. Не с ужасом, а с удивлением. И когда это я стал таким знатоком человеческих эмоций?

– Ты чего, Марк? – удивляется. – Конечно хочу.

– Марита, я буду тебе обузой, – говорю, а она отчаянно качает головой, кладёт планшет на стол, подбегает ко мне и садится на кровать рядом. Но я продолжаю: – ты должна сотворить своё открытие.

– Я хочу сотворить его рядом с тобой! – она целует меня, но я отстраняюсь.

– Послушай меня, пожалуйста. Я серьёзно, – Марита уже с ужасом глядит на меня. Я продолжаю говорить: – Ты должна быть свободной. Представляешь, если твоими исследованиями заинтересуются? Кто-нибудь серьёзный, вроде «Space International», и тебе надо будет переехать? Неужели из-за меня ты откажешься от такого шанса?

В её глазах мелькает сомнение.

– Мы поедем вместе, – через некоторое время отвечает Марита.

– Не всегда работодатели рады учёным с родственниками-инвалидами.

– Тогда я останусь с тобой.

– Не останешься. Я знаю.

– Я стану твоей женой, – говорит она со слезами на глазах, и я вновь вижу свою любимую. – Давай мы больше не будем это обсуждать?

Мы и не стали. Мы поженились тридцать первого августа две тысячи шестьдесят первого года. В тёплый солнечный день, в последний день нашего лета.

Марита прекрасна. В белом платье, с маленькими белыми цветочками в волосах. Ромашки усеяли её огненные волосы, будто маленькие солнышки. И они светят ярче тысячи солнц. Светят моему мимолетному счастью. Но что может быть важнее мгновения?

Наш с ней праздник великолепен. Мы даже танцуем. Кто бы мог подумать, что в инвалидном кресле можно танцевать и чувствовать себя счастливым.

А вечером нас освещает грандиозный салют. К нашей свадьбе на берегу реки подготовили белые шатры, в которых праздник продолжается ночью. Играет живая музыка, и танцуют гости. Мы танцуем. Танцуем под звёздами.

Я держу Мариту за руку и думаю о том, что это самый счастливый день в моей жизни. День, который я никогда не забуду.

А утром мы улетаем на море. Мы заранее договорились о дополнительном отпуске в университете и продлили своё лето на неделю. На целую неделю счастья. Марита даже старается не говорить о физике, борется со своей одержимостью. И у неё это получается. Получается до тех пор, пока мы не возвращается домой.

Дома всё постепенно возвращается на круги своя. Мы вновь выходим на работу. Надо сказать, я переживал, как моё новое состояние отразится на преподавательской деятельности. Ведь пол года назад я покидал свой пост в статусе кинозвезды, а возвращаюсь инвалидом. Но, кажется, на это никто не обращает внимания. Я больше не значимая фигура, да и люди, надо сказать, вопреки всеобщему мнению, очень быстро забывают то, что не касается их лично.

Марита с головой уходит в работу. Сначала она, конечно, старается. Сдерживается. Но её озарение мучает её, не даёт жить. Поэтому я ей не мешаю. Не мешаю погружаться в тайны мироздания. Кода-то она уже была такой, много лет взад, когда мы познакомились. А ещё раньше таким был я. Может, в таком состоянии и надо жить?

Я тоже пытаюсь вернуться к теории всего. К своей мечте, которая столько лет не давала мне покоя. Но то ли я настолько изменился, что поверил в невозможность её создания, то ли моё новое состояние настолько подавило меня. Не знаю. Мгновения счастья проходят быстро, быстро тает радость в серой пелене рутины. Праздник закончился, лето прошло. Сейчас я – преподаватель-инвалид. Казалось бы, самое время заняться наукой, как Марита. Ведь я столько лет, пока писал свои мировые бестселлеры и снимался в телепередачах, об этом мечтал. Но я не могу. Мироздание больше не занимает меня. Будто я пересытился этим миром.

И всё равно я пытаюсь писать. Заставляю себя через силу делать хоть что-то кроме своих обязанностей. Но даже за полгода я не могу сдвинуться с мёртвой точки. За год тоже ничего не выходит. И за два.

Марита получает докторскую степень. Параллельно с преподавательской деятельностью и работой над своей теорией телепортации она умудрилась написать и защитить диссертацию. Я искренне этому рад. Мы отмечаем её повышение: сначала в университете, а потом вдвоём в кафе. Уютное такое кафе, недалёко от университета, сделано в духе двадцатого века. С большими витражными окнами и деревянной мебелью.

Марита сидит напротив меня. Её медные волосы горят в свете вечернего солнца, и чудится мне, будто над ней нимб. Марита говорит, что работу над квантовыми парадоксами она почти закончила. Пьёт  очередную таблетку от головной боли, и просит меня не переживать  – переутомление. Через пару месяцев Марита хочет придать огласке труд. Тогда и голова перестанет болеть, смеётся она. Будет конференция в университете, где выступает моя любимая. Марита улыбается, а я чувствую, как леденею. Будто предстоящая конференция – некая точка невозврата. Может, я слишком давно этого жду? Вернее, боюсь, что всё закончится. Ведь нам внушают с детства, что у всего есть конец. Значит, у счастья тоже.

Марита смотрит на меня и спрашивает, что случилось? Я улыбаюсь: ты. Со мной случалась ты.

Два месяца проходят быстро. Быстрее, чем я думал.

Марита в строгом деловом костюме стоит напротив зеркала. Её длинные медные волосы собраны в пучок. Она репетирует свою речь, приводит доказательства теории своему отражению. Я сижу на диване позади неё и любуюсь ею. Марита оборачивается на меня и говорит, что волнуется. Ведь на кону стоит её научная репутация и карьера. Я ей обещаю, что у неё всё получится. Хотя про себя мечтаю, чтобы это было не так.

Она много рассказывала мне о своей работе. Я понял её идеи, правда, в общих чертах. В её рыжей голове родилось нечто действительно запредельное. Ей будет очень тяжело пробиться. Новое всегда вызывает предубеждение и неприятие. Особенно, если это новое посягает на укоренившееся мировоззрение. Даже я не до конца понимаю её теорию.

*

Марита стоит на сцене в свете софитов. За ней – большой голографический экран, на котором мерцают уравнения, написанные ею на планшете, что лежит перед ней на кафедре. В зале – гробовая тишина. Марита механически поправляет рукой прядь волос в своей безукоризненной причёске и продолжает речь. Даже отсюда я чувствую её волнение.

– На основании приведённых выше решений, – усиленный микрофоном голос Мариты дрожит, – а так же на основании процесса аннигиляции частиц, из которого следует, что не существует неделимых частиц и одна форма материи может превращаться в другую, можно допустить рассмотрение каждой отдельной частицы как временного носителя информации. Это принципиально иной взгляд на Вселенную, который потребует ещё множества практических опытов для подтверждения решённых уравнений. Но практический интерес может быть извлечён из теории и в настоящее время. Теорема Джона Белла гласит, что не существует изолированных систем. Согласно теории Хаффермана-Пенроуза активность мозга можно рассматривать как квантовый процесс. В действительности, квантовые процессы лежат в основе всех остальных процессов. Во время классического примера спутанности частиц, измерение параметра одной частицы приводит к мгновенному прекращению запутанного состояния другой: квантовая телепортация передает состояние от одной спутанной частицы к другой. Для квантовой телепортации расстояние значение не имеет, так как передаётся лишь изменение параметров частицы. Подобным образом можно передавать и набор состояний, создав глобальную связь между отдельными массивами частиц. Расстояние для передачи не будет иметь значения, потому как телепортироваться будет лишь состояние, а не сами частицы.

Таким образом, используя феномен квантовой спутанности и телепортации и задав направление с помощью самих же носителей информации, например частиц-носителей электрического потенциала, с помощью которых взаимодействуют нейроны головного мозга, информацию можно перенести в любую часть Вселенной. При таком подходе частицы-приёмники определяются произвольно. До образования единого канала связи с исходным объектом – носителем информации – принимающая сторона находится в состоянии суперпозиции.

Подобным образом можно создать и обратную связь между источником информации и исходным объектом – человеческим мозгом. В таком случае, в человеческий мозг можно будет телепортировать, то есть загрузить, информацию без вреда для той совокупности психофизических качеств, которые образуют личность.

– Вы хотите телепортировать сознание человека? – не выдерживает профессор сидящий справа от меня. – Это полный абсурд! Антинаучная ерунда!

Я знал, что ей будет непросто.

– Прошу прощения, но я ещё не закончила свою речь, – быстро берёт себя в руки Марита. – Новым идеям всегда приходится пробивать монолит устоявшегося. Но как сказал Галилей: «И всё-таки она вертится». Моё предположение включает в себя и разработки для практических экспериментов.

– Вы хотите ставить опыты на людях? – не унимается профессор.

– Начать с виртуальных экспериментов, – спокойно отвечает Марита. – Я начала работать над созданием программы, основанной на программе-симуляторе мозга. Вторая моя программа – компьютерная симуляция окружающего мира. Подключённый к ней пользователь сможет попробовать себя в роли путешественника сквозь пространство и время.

В зале поднимается волнение. Марите не дают закончить речь. Перебивают вопросами об этичности, морали. Говорят об антинаучных вводах из вполне достойного математического начала выступления. Какофония заканчивается тем, что ведущий выходит на сцену и с трудом успокаивает зал. Но Мариту почти не слушают. Каждое её слово сопровождается новой бурей эмоций.

Я отмечаю, что учёные ведут себя как дети. Как капризные дети, которые не хотят никого слышать. А ведь её теории действительно блестящи. Я бы не смог до такого додуматься. Даже во времена своего страстного увлечения наукой. Но они не видят сути её разработок. Их пугает непривычный внешний вид.

Кладу свой микрофон на колени. Оказывается, я высказал свои мысли вслух. Теперь всё внимание обращено на меня. На человека в инвалидной коляске.

– А Вы, случайно, не герой всех этих псевдонаучных передач? – спрашивает меня всё тот же активист. Он похож на рыбу: его голубые прозрачные глаза с пренебрежением смотрят на меня сквозь толстые стёкла очков. Интересно, почему он не делает операцию? – Точно! – восклицает. – Это же Вы со всех экранов вещали о пользе зубной пасты с фтором!  – мне хочется провалиться, но я терплю. Стараюсь не рухнуть в преисподнюю и не отправить туда профессора. – Что же Вы дальше чушь про НЛО не несёте? Инвалидное кресло не помеха карьере шута горохового.

По залу прокатываются смешки.

– А Вы не делаете операцию на глаза, потому что думаете, что в очках сойдёте за умного? – сказал я прежде, чем успел подумать.

Зал смеётся. Людям безразлично, над кем потешаться. Вечный Колизей. Толпа – вот самое страшное состояние человека.

Ведущий унимает нас, и мне становится стыдно. Стыдно перед Маритой.

Но она молодец. Переживает своё поражение достойно. Только дома Марита позволяет себе расплакаться. С ней творится истерика: она просит у меня прощения, говорит, что была слишком самонадеянной, опьянённой своими бредовыми идеями. Что не замечала меня. Причитает о том, что теперь из-за неё и моя карьера под угрозой. Не вылететь бы с работы после такой конференции. Я её обнимаю, и меня мучает совесть: я искренне рад такому исходу. Вот что ужасно. Я рад её поражению, потому что теперь она останется со мной. От радости я готов прыгать до потолка, только парализован.

Стараюсь не выдавать своего ликования, успокаиваю Мариту, как могу. Но она даже не хочет ужинать. Плачет до середины ночи. И только под утро засыпает на моём плече. А я встречаю рассвет, гладя её золотые локоны, слушая её мерное дыхание. Кажется, я благодарю Господа, в которого никогда не верил.

И мы снова начинаем жить. Как будто впервые. Мы вновь ходим в парк, только после работы, с которой нас, слава Богу, не выгнали. На кафедре нас обоих теперь считают аутсайдерами: меня за то, что так бездарно ушёл с телевидения, а Мариту за её антинаучные взгляды. Но и это постепенно растворяется в течение дней.

Теперь мне свои прошлые опасения кажутся нелепыми. Я был настолько в себе не уверен, что собственные страхи принял за предчувствие.

Лето мы с Маритой проводим на море. Днём загораем, а ночью гуляем под звёздами. Закат на море долгий, но темнеет – почти мгновенно. Сразу становится прохладно. На наши вечерние прогулки мы берём тёплые вещи, гуляем иногда почти до самой зари. Мы даже не всегда говорим, настолько прекрасны эти мгновения счастья.

Возвращаемся домой загорелые и счастливые. Марита говорит, что ей даже не хочется идти на работу. Я предлагаю жить на доход от написанных мною книг. Она со смехом отмечает, что на пенсию нам обоим ещё слишком рано.

Марита смеётся. Почти три года я боялся того, что больше не услышу её звонкого смеха. А теперь она смеётся снова. Когда она улыбается, от уголков её глаз разбегаются тоненькие солнечные морщинки, будто лучики.

*

Сегодня у меня выходной, у Мариты – лекции в университете. Я жду её дома, готовлю её любимые спагетти. Но телефонный звонок, на который я едва успеваю ответить, сводит меня с ума: Мариту забрали в больницу. Забрали прямо с лекций.

В бреду добираюсь до машины и, проклиная себя за беспомощность и медлительность, пересаживаюсь с инвалидной коляски в водительское кресло и включаю автопилот. Называю бортовому компьютеру адрес, и машина начинает движение.

Мы даже не заметили, как начались эти странные головные боли. Марита покупала таблетки, говорила от переутомления. На отдыхе сетовала на жару. Конечно, за два года такой плотной работы и полного фиаско, голова могла начать болеть. А теперь... Я ненавижу город за вечные пробки, ненавижу себя за то, что позволил ей заболеть.

В больнице меня встречает врач. Слишком вежливый и опрятный: как доктор, который лечил меня. Врач мне говорит о физиологии мозга и тайнах человеческого организма. Это – профессиональная вежливость. Этикет. И с каждым его словом я чувствую, как моё тело немеет. Немеет, пока громоподобный приговор не пронзает до костей. Рак. Последняя стадия. Врач рассказывает о возможностях современной химиотерапии, о вариантах лечения, но я уже не слышу его. Я чувствую, как слёзы сами катятся из глаз. А говорят, будто мужчины не плачут.

Марита лежит в белой палате. В такой же белой, в какой когда-то лежал я. В белой стене напротив её кровати с приборами – окно с голубым небом внутри. Несколько лет назад у меня было такое же. Услышав меня, Марита оборачивается и улыбается. Я поражаюсь изменениям, которые произошли за те несколько часов, что я не видел её. Её глаза запали, а медный летний загар словно побелел.

– Вот теперь мы поменялись местами, – шепчет она.

Я вытираю слёзы и подъезжаю на коляске к её постели.

– Не надо плакать, любимый, – говорит она и берёт меня за руку. А я не могу ничего сказать ей: слёзы комом застряли у меня в горе, они не дают дышать. – Я буду бороться до конца. Но если мне надо будет уйти, ты должен будешь найти в себе силы отпустить меня.

Право, лучше бы молчала. Я ещё крепче сжимаю её руку и говорю, что никогда её не отпущу. Говорю, что не смогу жить без неё. И вообще, не нужно сдаваться. Мы справимся. Мы справились с моей болезнью, справимся и с её. Она улыбается мне, но я вижу, что её улыбка вымученная. Она не хочет уходить. Мне становится стыдно за свою слабость, и я спрашиваю, что привезти ей из дома. Она просит компьютер и планшет с её работой по физике.

Я согласно киваю и исполняю её просьбу. Я беру на работе отпуск, и мы начинаем химиотерапию. Но Марите становится только хуже. Мы меняем клинику и врачей, но ничего не помогает. Слишком запущенная стадия, говорят люди в белых халатах.

Процедуры изматывают Мариту, она становится болезненно худа, а её медные локоны выпадают. Мне больно видеть её такой, похожей на узницу концлагеря, но я нахожу в себе силы улыбаться ей. Я не отхожу от неё ни днём, ни ночью, мне страшно думать, что она может уйти без меня. От этой мысли, от мысли, что я уже жду её ухода, мне делается невыносимо, и я кричу, истошно кричу в коридоре больницы, пока врачи не вкалывают мне успокоительное.

Марита старается отвлекаться от своей болезни физикой. Она что-то доделывает в своей работе по телепортации сознания, даже мне рассказывает, но я не могу думать о физике. Я ни о чем не могу думать, кроме спасения её, моего ангела.

Через некоторое время Марита просит убрать из её палаты зеркало, она не может видеть себя такой. Я предлагаю ей, когда она выйдет из больницы, украсить череп татуировками, стать модной хиппи. Марита смеётся и называет меня выдумщиком. Как же в таком виде преподавать в университете? А мы не будем преподавать, говорю ей. Купим с тобой дом на море и будем жить счастливо, а не заниматься ерундой. Марита со смехом соглашается и теряет сознание.

Я вызываю врачей, они прибегают, просят меня покинуть палату, и я смотрю сквозь стекло, как они пытаются спасти её. И у них получается. Марита остаётся жива, а я, кажется, умираю.

Марита приходит в себя на следующий день, утром, когда я сижу подле её постели. Она смотрит на меня и будто не узнаёт. После приступа её взгляд стал другим, с поволокой: словно откуда-то из другого мира.

За окном кружатся первые снежинки. Небо, плотно затянутое серыми облаками, отражается в высоких стеклянных домах. Высотки. Все на одно лицо. Безликие зеркала окружающего мира.

Мне придётся её отпустить. От этой резкой непрошеной мысли меня тошнит. Но тут взгляд Мариты проясняется, и она улыбается мне. Силюсь улыбаться в ответ.

– Марк, я должна тебе сказать кое-кто очень важное, – хрипит. Я подвигаюсь ближе.

– Да, родная.

Она шумно вздыхает. Закрывает глаза, собирается с мыслями и тихо говорит:

– Прости меня.

Я беру её за руку. Она совсем худая, тоненькая.

– Тебе не за...

Но Марита перебивает меня:

– Сначала скажи, что простишь. Я боюсь, что умру и не успею тебе сказать, за что. Я боюсь уйти без твоего прощения. Марк. Я боюсь. Я очень боюсь умирать.

Марита плачет. Я тоже. Я хочу сказать, что она не умрёт, но я не могу ей врать. Вместо этого говорю ей, что прощаю её за всё. Я не просто говорю, я чувствую это. Марита, кажется, тоже. Она закрывает глаза и блаженно улыбается.

Знаешь, говорит Марита, не открывая глаз, что такое смерть? Я прошу её не говорить об этом, но Марита вновь пресекает меня. Смерть, говорит, это переход. Это просто переход в другую систему отсчёта. Я доделала свою работу по физике, говорит, и, кажется, я поняла, что такое смерть. Только мне всё равно страшно.

Она открывает глаза и смотрит на меня. Я глажу её по голове и прошу, чтобы она не переживала. Обещаю, что я буду рядом. Буду рядом всегда. Хотя, знаю, это «всегда» уже почти закончилось. Но об этом я ей не говорю.

– Марк, я не сошла с ума! – восклицает Марита. – Я просто поняла. Ты можешь выслушать меня?

Я согласно киваю и прошу её простить меня.

– Я тебе говорю о переходе состояния частиц, а не самих частиц. Переход состояния, как в квантовой сцепленности, понимаешь? Переход информации: в исходной Вселенной частицы встанут в суперпозицию, в то время как в принимающей Вселенной выйдут из неё, и случится то, что называют реинкарнацией.

Я говорю Марите, что понимаю её, но она видит меня, видит меня насквозь.

– Это очень важно, Марк! – Марита почти плачет. – Я вижу, ты считаешь, что мой мозг повреждён, и я сошла с ума. Но эти выводы – венец моей работы, – она показывает на ноутбук, который лежит на прикроватной тумбочке. – Марк, ты должен продолжить мою работу! На моём компьютере есть о нас история. Обещай, что закончишь её. Обещай мне это!

И я обещаю. Я клянусь, что сделаю всё, что она скажет. Тогда Марита успокаивается, отводит взгляд.

– А теперь, Марк, я должна тебе сказать то, за что ты уже простил меня.

Марита замолкает. Я терпеливо жду.

– Я знала, что больна. Я знала все три года.

От ужаса я не могу вымолвить и слова.

– Почему ты молчала? – тихо спрашиваю я.

– Потому что я знала, что моя болезнь неизлечима. И я очень хотела закончить работу, – Марита, наконец, находит в себе силы посмотреть на меня. – Я не хотела лежать в больнице и умирать от лучевой. Не хотела делать операцию на мозге. Я хотела прожить с тобой оставшееся мне время. Хотела счастливо прожить, – Марита закрывает глаза и плачет. – Ты простишь меня?

Я прощаю тебя. Тебя, но не себя. Никогда не прощу себя за свою беспечность. Никогда не прощу себя за то, что позволил тебе уйти.

Марита умирает весной. Ярким солнечным днём. Воздух ещё по-зимнему чист и прозрачен. Пронзительное солнце отражается от приборов палаты, когда белоснежная простыня закрывает её хрупкое тело.

Я забираю её вещи и уезжаю домой. Уезжаю в пустоте. Я не в силах вести машину, не в силах даже включить автопилот, поэтому вызываю аэротакси. Машина взмывает в небо, перестраивается на свою полосу и сливается с другими жёлтыми точками. А я чувствую, как против воли по щеке катится холодная слеза.

Я не иду на работу.

Проходит три месяца. Полгода. Год. Я не встречаюсь с друзьями и не веду лекций. Жизнь проходит где-то далеко, будто за цифровым экраном. В одиночестве я напиваюсь до беспамятства. У меня нет сил даже открыть компьютер Мариты и изучить её работу. Мне наплевать на тайны мироздания и на Нобелевскую премию. На кой чёрт мне это нужно, если её больше нет?

Марита мне часто снится, и в этих снах я вижу своё спасение.

– У тебя ещё остался мой компьютер? – спрашивает она меня во сне.

 – Конечно, – киваю. – Он ждёт тебя. Как и я, родная.

От этих слов Марита становится печальной.

– Почему ты не выполняешь обещания, Марк?

Я просыпаюсь за столом в компании пустых бутылок. Я даже не беру стакан. Пью из горла, залпом, без закуски. Почему я не выполняю обещание?

Потому что я не могу жить без тебя, родная. Но я исправлюсь.

Отъезжаю от стола и еду на кресле в спальню. Эскалатор на второй этаж нашей квартиры построила для меня она, мой ангел, моё спасение.

Я включаю её компьютер. Диск с данными на пароле. Зачем? Когда она это сделала?

– На моём компьютере о нас история, – отчётливо и ясно говорит её голос у меня в голове.

О нас история. Пароль – дата нашей свадьбы? Не верно. Нашей помолвки? Опять не то. Машина мне пишет, что осталась одна попытка. История о нас. Дата нашего знакомства. Я начинаю вводить цифры, но останавливаюсь. С чего началась наша история? Марита спросила разрешения нарисовать мой портрет. Картина. И тут я понимаю: «Аллегория огня». Марита говорила мне, что, если бы Анна Безмолвная не написала бы свой шедевр, то Марита не занялась бы физикой и не встретила бы меня. Стираю цифры и дрожащими руками ввожу дату создания картины: 21.11.1998. Зажмуриваюсь и нажимаю ввод. Доступ разрешён. С облегчением вздыхаю.

Открываю папку с названием «Аллегория огня». Прошу компьютер отобразить скрытые файлы и папки. Называю код доступа: картина. Машина показывает папку с названием «Ханский дворец». Я улыбаюсь и плачу. Будто через эти её шифры говорю с ней. С моей любимой. В «Ханском Дворце» наши фотографии и видео. Открываю видео. Мы стоим под звёздами на берегу реки и клянёмся друг другу в вечной любви. Слёзы застилают мои глаза, и видео обрывается.

Марита сидит на том же стуле, на котором сижу я. Она улыбается мне, а я невольно глажу рукой голографический экран. Мои пальцы проваливаются в пустоту сияющего изображения, а разум трезвеет от ужаса.

– Мой любимый Марк, – говорит Марита мягко, –  если ты смотришь это видео, значит, меня уже нет в этой Вселенной. Прости меня за то, что так вышло. Прости меня за те страдания, что я причинила тебе. Ты согласился на мгновение счастья со мной. Согласился ценой своего счастья. Я знаю. Это самый большой подарок для меня. Никаких слов не хватит мне выразить всё то, что я чувствую к тебе. Поэтому я скажу, что у меня тоже есть подарок для тебя.

Марк, помнишь моё выступление? Тогда, когда мы вместе опозорились? Ты ещё усомнился в компетентности декана кафедры физики Кембриджского университета.

Я смеюсь сквозь слёзы и отвечаю шёпотом: помню. Я помню.

– Думаю, помнишь, – продолжает Марита, лукаво улыбаясь. – Я вот помню. Но если не помнишь – посмотри, у меня на компьютере есть видеозапись. Посмотри внимательно. Ты поймёшь, что из всего сказанного там можно сделать ещё один парадоксальный вывод. Я уверена, с вычислениями ты справишься. Посмотри видео, и ты поймёшь, что можно допустить рассмотрение каждой отдельной частицы Вселенной как самостоятельной Вселенной, состоящей из множества подобных Вселенных. Это принципиально иной взгляд на Вселенную, который потребует ещё множества практических опытов для подтверждения решённых уравнений. При таком подходе всю Вселенную можно рассматривать как бесконечное самоорганизующееся подобие собственных подобий. Вектор и направленность развития определяется самим же множеством. Примером такой самонаправленности служит корпускулярно-волновой дуализм, когда кванты могут проявлять как функции волн, так и свойства дискретных частиц материи.

Теорема Джона Белла говорит, что не существует изолированных систем: каждая частица Вселенной находится в «мгновенной» связи со всеми остальными частицами. Вся Система, даже если её части разделены огромными расстояниями, функционирует как Единая Система. Правда, теория относительности утверждает, что энергия не может распространяться выше скорости света. Данное противоречие является только кажущимся, поскольку квантовая физика и общая теория относительности имеют дело с разными системами отсчёта. Законы естествознания должны применяться ко всем физическим явлениям, относящимся лишь к одной системе. Поэтому вывести единую теорию поля в том виде, в котором её ждут учёные всего мира, невозможно. Но это не значит, что такой теории не может быть. Она уже есть. И есть очень давно. Мозаика сложится, если более объективно посмотреть на понятие бесконечности и на то, что из этого следует. Бесконечность не может простираться только в одну какую-нибудь сторону. Микромир – это тот же макромир, что и наш, только лежащий в другой системе отсчёта. В этом суть бесконечности – бесконечное подобие подобий. Твои слова, Марк. Уже не раз выдвигалось предположение, что мы живём в Мультивселенной. Это верно, только с одной оговоркой, – другие миры, они не где-то там. Мы сами из них состоим, Марк. Они – везде. В этом и есть бесконечность – то, что не имеет конца. Не имеет начала. Наш мир – это такой же квант иной Вселенной, который со стремительной скоростью летит навстречу другому, чтобы погибнуть в Большом Взрыве и дать начало новым мирам. Для нашей Вселенной это будет длиться вечно, в то время как там пройдёт миллиардная доля секунды. Данное положение согласуется как с выводами теории относительности, так и с постулатами квантовой физики. Ты понимаешь, о чём я говорю. Этой мой подарок для тебя, любимый. И он по праву принадлежит тебе. Ведь тогда, у «Аллегории Огня», это сказал мне ты. Это твоя теория. Теория Всего.

Марита смеётся, а я плачу.

– Надевай костюм и идти за Нобелевской премией, – говорит мне голограмма, а я готов умереть. –  Впиши своё имя в историю науки. Живи и люби. А мы с тобой ещё обязательно встретимся. Я думаю, теперь ты понимаешь, что если меня нет в этой Вселенной, это не значит, что меня нет вообще.

Марита протягивает к камере свою руку, и наши с ней пальцы соприкасаются.

– Я всегда буду с тобой, потому что я тебя люблю, – шепчет она. – Всегда любила и любить буду. И это не проклятие. Это великий Дар. Дар Вселенной. Дар самого Господа.

11.png