11.png

Роман-эпопея

17.

 

Взявшие меч – от меча и погибнут.

Мф. 26:5

Библия. Новый Завет.

 

Шамбала. Золотая страна, в которую верили в горах Тибета. Считалось, что существует несколько порталов, ведущих в легендарную страну. И эти врата сокрыты среди заснеженных гор. У самого неба, на границе миров.

 Почти у каждого древнего народа была легенда о чудесном заоблачном мире, о рае. Они верили, что войти в него могут только самые достойнейшие из самых достойных. Лишь чистый душой может познать истинное блаженство. Познать и остаться в нём навеки. Достичь рая, но уйти из мира. Уйти навсегда. Меня же истинное блаженство пугает. Пугает своей тотальностью и какой-то слишком высокой планкой бытия. Те, кто верят, говорят, будто даже без тела – оно в раю не нужно. Нирвана и бренное материальное несовместимы. Может быть, без тела, и правда, легче. Легче быть чистым светом, чем страдать во тьме. Только вот страшно. Очень страшно. Наверное, у меня ещё слишком примитивное сознание, не знаю. Но эти поиски золотого мира, поиски просветления, у меня вызывают лишь непонимание и страх.

Мы идём сквозь лес высоких деревьев. Их стволы белые с чёрными пятнышками, а кроны высоко-высоко. Листья шелестят на ветру, и чудится, что деревья шепчутся. А за высокой свежей листвой – пронзительно-голубое небо и яркое солнце. Иногда лучи преломляются сквозь листву, и кажется, будто реет на ветру лёгкий золотой тюль.

– Я очень люблю берёзы, – говорит моя спутница. Она идёт чуть впереди, и от её медных волос отражается солнце. Она говорит, что в Тибете тоже росли берёзы. Я слушаю её и представляю меж стройных берёзовых стволов вход в легендарную страну. Мне приятнее мыслить Шамбалу конкретным мирским местом, нежели соотносить её с пугающей Нирваной. Мою Иви Нирвана не пугает. Иви говорит, что если бы освобождение было достижимо, то это было бы возвращение к истоку. Истоку жизни, к началу всего. И там мы бы все стали одним. Единым духом. Мы бы вспомнили всё. Я слушаю её и не понимаю. Я никогда её не понимал. Но это не мешает мне любить её. Любить больше всех на свете.

Иви приехала в нашу деревню более полугода назад. Она натягивала свою белую палатку, временное пристанище. Её кудрявые, пружинками, волосы, развевал ветер, она улыбалась. Она попросила помочь. Сказала, что никогда не умела управляться с брезентовыми постройками. Мне это показалось забавным. Я спросил её, что же строила она. Она пожала плечами и сказала, что ничего. Она – археолог. Она собирает воспоминания, которые хранит земля. Красиво сказала, глубоко. После того, как мы возвели ей дом, сели у входа в палатку. Иви рассказала, что весь последний год она провела, изучая пещеры. Говорила, странные такие, по всей Земле. На других планетах Солнечной Системы таких нет. Пещеры явно рукотворные, в них прослеживается система помещений и коммуникаций. У Иви есть теория, что пещеры – это бывшие города. Только пока это лишь теория: внутри пещер всё разрушено как от воздействия высоких температур. Камень расплавлен, с железными подтёками. Но Иви обязательно найдёт доказательства своей теории. Ведь если это так, то до Исхода на Земле была ещё и иная жизнь, подземная. Иви говорила, что мечтает найти скелет такого существа. Это было бы её триумфом. Я удивился: зачем она приехала в наше захолустье? Ведь в нашем-то селе ни пещер, ни учёных. Просто живём себе в берёзовой роще у реки, обживаем планету – почти покинутую людьми колыбель цивилизации. Иви улыбнулась и сказала, что по её сведениям под нашим поселением находится одна из самых древних таких пещер. Она сказала, по секрету, что у неё есть карта, даже показала мне голограмму. Иви незаконно выгрузила её из засекреченных архивов Единой Библиотеки. На этой карте отмечены все пещеры и даже больше. Иви нашла пять пещер, а на карте их – двадцать пять. И одна из них – под нами. Только теперь исследования Иви под запретом, и она здесь находится тайно.

Конечно, под запретом: мы вновь неумело пытаемся переписать свою историю. Иви улыбнулась моим словам. Она заправила за ухо прядь огненных волос и тихо произнесла:

– Тот, кто не помнит своего прошлого, вынужден переживать его снова.

Мы сидели у входа в её белый шатёр, что натянули на окраине деревни. Золотой вечер купал нас в неге умиротворения; легонько шелестели берёзы, в безоблачном небе пели птицы. Рядом с блёклой Луной висела сфера – искусственный спутник Земли, с которого корабли отправляются в безбрежные просторы Вселенной.

Я вновь поразился словам своей новой знакомой. Нет, я уже тогда знал, всегда знал её, знал моего ангела – мою Иви.

– Думается мне, что людям придётся переживать его вечно, – поддержал беседу я.

Иви посмотрела на меня. Тёплый ветер развевал её кудрявые волосы, а солнце ласкало мраморную кожу. Я, сидя рядом, не думая о приличиях, любовался ею, тонул в её зелёных, как море, глазах.

– Я совершила глупость, рассказав Вам о своей цели пребывания здесь? – вскинула бровь Иви. Умопомрачительный жест. – Я не знаю, что на меня нашло…

Но я её перебил, взяв за руку.

– Я буду искать с тобой, – прошептал, – буду искать, пока не найду. Буду искать вечно.

Иви тихонько рассмеялась, но руки не убрала.

– Да ты романтик, – покачала головой. – Но это хорошо. Наука без романтики превращается в сухие факты. Ты читал Книгу Исхода?

Чего угодно ждал в продолжение, но только не разговора о Священном Писании.

– Разве историки чтят Книгу Исхода? – спрашиваю. – Я ещё не встречал верующего учёного в наш век межпланетных перелётов.

Иви улыбнулась и покачала головой.

– Опять ты за своё, – она непроизвольно сжала мои пальцы и подвинулась ближе. Нет, мы познакомились не сегодня. Мы встретились вечность назад, не иначе. – Научный прогресс не должен убивать веру, иначе он бессмыслен.

– Боюсь делать тебе замечание, – возразил я робко, – но кажется, будто история средних веков планеты Земля – не твой научный профиль?

– Инквизиция не имеет отношения к вере, – нахмурилась Иви. – Неважно, какую из Книг ты читал, важно, что ты почувствовал, понимаешь? Они все ведут к Нему, только разными путями. С какой бы планеты не взлетел твой звездолёт, куда бы ни держал он путь, он всегда остаётся в центре бесконечной Вселенной.

Беседа сводила меня с ума, но я старался не сдаваться. Я не мог потерять Иви, не мог потерять своего небесного ангела, которого так долго искал. Не мог потерять свою Вселенную.

– Куда бы ты ни шёл, ты уже там, – робко предположил я, и Иви, солнечно улыбнувшись, согласно кивнула.

– Всё теряет смысл без веры и любви, – прошептала она. – В Книге Исхода есть глава о Искателе, помнишь? – тихонько спросила.

Помню, родная, помню.

Никогда не забуду наш с тобой золотой вечер, когда ты рассказала мне о святом Слепом, что помог Ищущему Без Души обрести и Любовь и найти Душу. Обрести самое великое сокровище и стать Светом, дабы остальных вести к Нему. А Любовь Ищущего осталась в Мире, чтобы учить людей безусловной любви. Она могла любить просто так и несмотря ни на что. И её Дар был велик и безбрежен, как Океан. И все, кто не боялись сгорать в Её пламени, становились Светом и возносились к Нему, ибо только отдав самого себя возможно обрести подлинную свободу.

Я слушал Иви и смотрел, как медленно садится солнце. Иви положила голову мне на плечо, и мне казалось, что мы знаем друг друга Вечность. Как Слепой следовал Пути, ведомый Ангелом, как Ищущий спустился в Ад в поисках Любви.

И сейчас, когда я иду за Иви по берёзовой роще, я думаю о том же – о вечности наших душ, мой небесный ангел. О том, о чём говорила мне ты, – о возвращении к Истоку. О пути к Нему. Может, если мы станем Светом вместе, Нирвана будет не так ужасна? Может, не так страшно войти в Золотую Страну вдвоём?

Я иду за Иви и спрашиваю, долго ли ещё идти до предполагаемого входа в Шамбалу. Она оборачивается и со смехом интересуется, чего это я. Я отвечаю, что тоже люблю покопаться в древних архивах Единой Библиотеки. И тоже люблю сказки про Тибет, да и вообще, про мир, который существовал на этой планете до нашей эры. Иви смешно фыркает и говорит, что я бы там точно не выжил. Говорит, что мир до Исхода был очень жестоким. А я думаю, что мало что изменилось. Да и вряд ли когда изменится. Проблема не в мире, проблема – в нас. И золотая страна не вне, но внутри.

Мы выходим из берёзовой рощи и идём вдоль реки, к холму. Пронзительно-синее небо отражается в ленте голубой реки. Свежий ветер качает облака, похожие на сахарную вату. А под ногами – море ромашек. Их головки тихонько дрожат на ветру. Смотрю на цветы и думаю, что они похожи на маленькие солнышки. Вздыхаю полной грудью: как же хорошо. Лучше не бывает. Иви говорит, что вход находится с другой стороны холма, который и есть пещера. Точнее, её вершина, как у айсберга. Сам подземный комплекс – огромный. У Иви на спине рюкзак с аппаратурой, в руках несёт лопату, другая у меня – копать по её расчётам не глубоко, без тяжёлой техники справимся. Не будем привлекать лишнего внимания односельчан. Главное – снять слой почвы с входа, внутри обычно завалов нет.

 Иви искала вход всё время, пока жила на окраине нашей деревни. Она каждый день уходила за берёзовую рощу со своей техникой и сканировала местность. А я ходил за ней.

В один из таких дней, после того, как мы вновь обследовали сканерами рощу, мы расположились отдохнуть. У нас был настоящий пикник в тени шелестящих берёз. Вдалеке между изящных стволов белели домики деревни – они ярко светились на солнце. Свежий ветер наполнял эфир и звенел солнечными лучами.

Иви разложила на траве свою технику и рядом – покрывало с яствами. Пока компьютер обрабатывает данные, говорила мне Иви, мы можем перекусить. Иви развернула свои припасы: бутерброды и тюбики с космической едой. Не знаю, как ты, улыбалась Иви, беря один из тюбиков, но я после экспедиции на Европу просто заболела этой космической кухней! Особенно, Иви смеётся, синтетической малиной! Я прошу Иви угостить меня малиной из тюбика – ведь я никогда не покидал Землю.

– Неужели тебе никогда не хотелось отправиться к звёздам? – удивилась Иви, когда я попробовал её деликатес. Но вкус оказался слишком приторным, и я невольно поморщился, от чего Иви тихо рассмеялась.

– Я никогда не думал об этом, – признался. – Я даже из города уехал в деревню, дальше от шума и суеты.

– В космосе нет суеты, – серьёзно ответила Иви.  – Поэтому я люблю летать.

– Тогда почему ты стала археологом, а  не пилотом космического корабля? – удивился я.

Иви пожала плечами и перевела взгляд в небо.

– У меня такое странное чувство, – признавалась она, скорее небу, нежели мне, – будто я уже летала. Много-много раз. И теперь мне надо найти себя. Найти среди воспоминаний прародины человечества.

– Ты думаешь, это возможно? Найти себя? – спрашивая её, я думал о том, что себя я уже нашёл. Нашёл тогда, когда встретил её, моего ангела.

Иви пожала плечами:

– Я знаю, ты не жалуешь Книгу Исхода, – шептала мне она, – но там очень хорошо сказано об этом. Когда в век Великой Хвори Слепой и Ищущий встретились вновь, Ищущий не знал, зачем он покинул Подземелье Обетованное. Но Ищущий просто шёл – впервые после своих грехов шёл ради того, чтобы идти. Он впервые шёл, а не бежал. Так он стал истинным Искателем. На своём пути он вновь встретил Слепого Странника – того, кто знал, ради чего идёт, даже будучи слепым. Слепой умер на руках Ищущего, прозрев перед смертью. Так Ищущий даровал спасение душе Слепого и стал Свободным – Ищущий понял, ради чего он шёл – он нёс Слепому спокойную Смерть. Поняв это, Ищущий обрёл Душу и вошёл в Шамбалу, где стал Ханом солнечной страны. Он стал Его Ангелом, Ангелом, родившемся во Тьме и познавшим Свет через его отсутствие.

– Ты невероятная, – признался я невольно, и Иви обернулась ко мне. И в то мгновение, мгновение, когда я тонул в её глубоких, как море, глазах, мне показалось, будто всё это – наше с ней знакомство, пикник, берёзовая роща – уже было. Было бессчётное количество раз. И будет ещё столько же. Что мы вечны. Но Иви улыбнулась, и странное давящее наваждение прошло. Я любовался своим небесным ангелом с солнечными волосами. И тогда я почувствовал – в Иви есть нечто такое, что невозможно выразить словами. Она не похожа на других учёных Солнечной Системы. Когда я, читая книги, пытался представить себе людей, живших до Исхода, я представлял их похожими на Иви. Слишком живыми, яркими, с горящими глазами и верой в свои сумасшедшие идеи. Иви, когда услышала меня, рассмеялась. Она сказала мне, что я очень наивный. Она дала мне запрещённые книги по истории. Но я не сошёл с ума, читая их. Самое интересное, что я всё примерно так и представлял.

Мы поднимаемся на холм, и я оборачиваюсь. Безбрежное море зелёной свежей травы, усеянной ромашками, пересекает лента голубой реки. Река упирается в самый горизонт и переливается в небо, будто краска из тюбика. Мягкие белые облака на синем небе. Лёгкий свежий ветер. И вновь кажется мне, что всё это уже было. Да, я много раз поднимался на холм и смотрел на нашу белую деревню, едва видимую сквозь берёзовую рощу. Но именно сейчас этот знакомый, привычный вид предстаёт в ином свете. Будто впервые вижу свои почти родные края. Впервые вижу то, что уже видел. Время застывает, мир сияет, а сердце сковывает невыразимо светлая тоска. Светлая и безбрежная, как море... Я не выдерживаю и закрываю глаза.

За закрытыми глазами – пустота. Чёрная. Вечная.

И она говорит со мной.

Представьте себе пустоту. Закройте глаза и остановите ход мыслей. Это, конечно, сложно, но, если постараться, может получиться даже с первого раза. Прекратите внутренний монолог. Ни о чём не думайте. Теперь у вас в голове – вечная пустота. Чёрное ничто. Разве Вы перестали быть собой? Работа разума приостановлена, но осталось некое интегральное ощущение, что я – это я. Как Вы это объясните? Как объясните, что Вы – это Вы? Осознание человеком себя как личности происходит в контексте окружающей его социальной среды. Но представьте на мгновение, что эта самая социальная среда исчезла, и Вы оказались в космосе. Даже не в космосе, а в пустоте. Здесь нет ничего: ни общества, ни Земли, ни Солнца, ни Звёзд, ни Галактик, ни прошлого, ни будущего... Ничего. Есть только Вы и чёрная вечная пустота вокруг. Что осталось от Вас? Все ваши знания, мысли, привычки, страхи, мечты, амбиции, желания, страдания, ошибки, победы и поражения, характер – всё то, что делало Вас личностью, относилось лишь к среде вашего обитания. А теперь этой среды нет. Что же осталось от Вас? Вы всё ещё есть?

Он сидит напротив, но я не вижу его лица. Я вижу только силуэт: он похож на фигуру Будды. Фигуру, сотканную из пустоты. За Буддой – окно. За окном тихо кружится снег. Мраморные горы с белыми вершинами теряются в молочной тишине.

Я есть.

Он спрашивает тихо: кто Вы?

Я не знаю.

Будда повторяет свой вопрос. Кто Вы?

– Я – есть вечное ничто, та самая созидательная пустота, которую все так отчаянно стремятся заполнить.

– Заполнить чем?

– Жизнью.

Снег падает, падает, падает...

– Заполнить зачем?

– Чтобы всё потерять и обрести свободу.

– Что такое свобода?

– Это пустота. Отсутствие жизни. Отсутствие я.

– Это страшно?

– Очень.

– Страшнее, чем жизнь?

– Не уверен.

Снег падает. Будда молчит. И я молчу. Вечность спустя лама говорит, что мне нужно продолжать медитировать. Он говорит, что я на верном пути. Он уходит, а снег продолжает падать. Только теперь без него. Снег будет падать и без меня. Снег будет падать без нас всех.

Снег падал и тогда, когда я был маленьким. Почему-то именно сейчас я так явно вижу то, что давным-давно поглотило беспощадное время. Вижу окно с узорами. В этих узорах – целый мир. Я вожу по ним пальцем и представляю, как там, в мире на окне, живут хрустальные человечки. Они живут в хрустальных дворцах, которые сияют в солнечном свете. Страной хрустальных человечков правит алмазный император. Император сидит на алмазном троне в сияющем дворце. А за его хрустальным городом – за стеклом – кружатся снежные хлопья. Большие и лёгкие. Удивительно. Солнце и снег...

И августовский пожар. Даже сейчас в медитации не могу забыть его. Не могу забыть ужас тех далёких дней. Дней, когда мой город поглотил огонь: когда испытывали испепеляющее атомы холодное излучение... Излучение, которое подарила миру моя великая Теория Всего.

Да, родная, я нашёл в себе силы не жить, но существовать. Существовать ради тебя. Существовать, следуя одной всепоглощающей цели – дождаться нашей встречи там, за горизонтом. Каждое мгновение своей бренной жизни я ждал только одного – того, когда я стану чистым светом, перейду в другую систему отсчёта и встречу там тебя. Даже если бы мне пришлось вечно скитаться по Вселенным, ища тебя, я бы скитался… Я бы всё отдал, лишь бы вновь увидеть твои зелёные, как море, глаза и вдохнуть солнечный аромат твоих золотых волос.

Наверное, поэтому я так быстро объединил все фундаментальные взаимодействия этого мира – мне просто не было до них дела. И Вселенная, видимо, это почувствовала. Почувствовала, что ты открыла её тайну, и ей уже ничего не осталось, кроме как согласиться с тобой. С твой Теорией Всего.

Но если бы я только знал, что люди сделают с нашими открытиями… Хотя, лукавлю. Я знал, что так будет. Но я обещал тебе, мой ангел, обещал, что продолжу работу. И я не мог поступить иначе. Даже если бы моё открытие погубило всех, я бы совершил его. Совершил во имя тебя. Во имя нашей вечной любви.

Я слышу, как падает снег. Каждая снежинка – это застывшая вода. Она упадёт и растает. Растворится в Земле. Сольётся с подземной рекой. Даст жизнь растениям. Побежит соком по стволу дерева, испарится, воспарит в небеса и станет облаком. Примет множество форм. Но когда-нибудь она вернётся в океан. Снова. Чтобы, поднявшись с волной, вновь начать сначала. Но пока она будет океаном, будет его частью, будет в нём – она будет свободной.

Ко мне в келью заходит человек. Я вижу его сквозь закрытые веки. Я уже давно оставил эту вредную привычку – смотреть на мир. Человек кланяется. Ведь он видит древнего старика. Седого, с белоснежной бородой, сухим телом. На старике – лишь кашая цвета заходящего солнца, цвета вечности и смерти. А внутри – пустота, которую тут же заполняют воспоминания. Воспоминания из того мира, откуда пришёл человек. Из мира, в котором и я когда-то жил.

В том мире у меня было всё.

Было до тех пор, пока смерть не забрала моего ангела.

Было до тех пор, пока смерть не подарила мне Теорию Всего.

Я надеялся, что больше туда не вернусь.

Никогда.

И Вселенная исполнила мою просьбу: судьба привела меня к Ринпоче. Привела в горы, в тот край, где заканчивается история и начинается вечность. В страну заснеженных вершин и бескрайних просторов. Монастырь был вырезан прямо в скале, как в древних фильмах про искателей приключений. Когда я пришёл, лама понял меня без слов. Он отвёл меня в келью, и я стал жить на краю мира. Поселился у входа в легендарную Шамбалу. Но даже за десять лет я так не смог войти в неё. Каждый день Ринпоче говорил мне о том, что я на верном пути. Каждый день я терял себя и обретал вновь. Обретал в пустоте.

Вместе с монахами я вставал до зари, медитировал и шёл за водой. Да, после гранта за Теорию Всего мне создали киберпротез вместо ног, и я вновь смог ходить. Тысячи ступеней до колодца и столько же – обратно. Пахал поле и пас коз. Иногда мы спускались в деревню и собирали подаяние. Всё, что было собрано, – делили поровну и ели. Трапеза – раз в сутки. Поначалу я еле выживал. Но потом... Я вдруг понял, как мало мне нужно. Перекатывание молитвенных барабанов и шёпот разноцветных флажков на ветру. И синее-синее небо. Яркое солнце. Баритонное пение на вечерней заре. И образ моего ангела. Я буду помнить тебя всегда, родная, и когда умру, твой образ – единственное, что никогда не поглотит чёрное ничто. И тогда мы встретимся, там, за горизонтом, но мы обязательно встретимся. Встретимся для того, чтобы бы больше не расставаться. Никогда.

Снег падает. Человек садится напротив меня. Садится напротив окна. Он одет в белое, его череп гладко выбрит. Он садится в позу лотоса и говорит, что тест завершающего этапа обучения успешно пройден. Затем пришелец просит меня назвать мой персональный код доступа к системе. Тот самый, который приведёт в действие страшный приговор. Человек кладёт руку на пульт, который принёс с собой. Я называю код доступа, он нажимает на кнопку, и мир поглощает свет.

Свет. Храм заливает свет. Радостный и звонкий. Свет переливается водопадом из высоких арок, на которых покоится голубой купол. Арки настолько изящные, настолько тонкие, что кажется, будто купол парит на лучах света.

Играет орган и поёт хор. Песнь настолько возвышенна, настолько высока, что чудится мне: ангелы поют. Ангелы. Их голоса летят навстречу свету и сливаются с ним под голубым сводом.

Песнь затихает, и мы садимся. Выходит хранитель храма: в белоснежной сияющей в лучах солнца мантии. Он поднимается на кафедру, и в храме воцаряется тишина. Хранитель кланяется нам, и каждый из нас кладёт правую руку на сердце. За хранителем – белый алтарь. Искусные изразцы обрамляют экраны, в которых светится цифровое небо. Свет алтаря сливается со светом солнца, и кажется мне, будто над пожилым мужчиной в белой мантии – нимб, как у ангела.

– Сегодняшним светлым днём, – говорит хранитель, – мы с вами отмечаем великий праздник, – его голос мягок и спокоен. – Полторы тысячи лет назад завершилось Великое Возрождение. Возрождение после десяти веков упорного труда и службы Господу. И возродилась Земля после Исхода, и начат был новый Век.

До Исхода люди достигли небывалых высот: их железные корабли летали по небу, устремлялись в просторы Вселенной и бороздили моря. Сверкающие города строили выше облаков. Но за своё могущество люди заплатили слишком высокую цену – в погоне за алчностью и силой человечество потеряло духовность.

Настоятель говорит, а перед моим мысленным взором возникают удивительные образы. Картины прошлого, которого я никогда не видел. Фантастические города и странные механизмы. Наши воздухопланы тоже умеют летать, но пока ещё низко. Интересно, каково подниматься выше облаков? И почему за это необходимо платить, как говорит настоятель?

Каждую неделю мы ходим в храм, по четвергам. Ведь именно в этот день, по легенде, был начат и завершён Исход. И каждый четверг весь наш городок собирается слушать Священные Писания. Но сегодня день особенный: полторы тысячи лет минуло с тех пор, как завершилась эпоха Великого Возрождения. Три тысячи лет прошло с тех пор, как людям было позволено вернуться на Землю.

– Когда люди отвернулись от Бога и ополчились друг на друга, – продолжает белоснежный хранитель, – была ниспослана на землю Великая Хворь. Великая Хворь – последний дар Небес, призывающий людей обратить свои взоры друг на друга. Великая Хворь – тёмная армия, армия сил другого мира, одержать победу над которой люди могли только объединив силы свои. Но даже перед лицом Страшного Суда людям было сложно забыть свои раздоры. Когда же раскаялись братья и сёстры перед ужасами Тёмного Времени, ниспослано было им спасение. Лишь истинно раскаявшиеся и чистые помыслами смогли войти в иной мир, дабы пережить Эру Очищающего Огня.

Врата на Небеса находились на Арарате, и каждый, кто отправился на небо, взял с собой растение и животное, и каждой твари – по паре, чтобы жить земную сохранить...

Я слушаю легенду в который раз и думаю о том, что, наверное, такая же легенда существовала и до Исхода, и до того времени, что было до: пока существовала земля.

Мы выходим из храма под пение ангелов, спускаемся по ступеням из белоснежного мрамора. Подле храма – площадь, в центре которой искрится фонтан. Площадь окружает благоухающий парк.

Фиона сидит возле фонтана на скамейке и читает книгу. Солнце играет в её медных волосах и разбегается по миру солнечными зайчиками. На Фионе – кофейное платье с кружевами. Такое красивое, словно на картине. Фиона не ходит в храм, говорит, это ей не нужно. Она говорит, что подлинный храм – внутри каждого из нас, а Книгу она и так хорошо знает.

Фиона поднимает голову, видит меня и улыбается. Её улыбка озаряет весь мир, и я иду к моей любимой. Я отхожу от прихожан, шествующих за белоснежным хранителем, и иду к своему спасению.

– Ты не пройдёшь священный путь Возвращения? – спрашивает Фиона и поднимается.

– Нет, – я беру её за руку, – я пройду его с тобой. Пойдём в парк, погуляем?

Она смеётся и убирает книгу в сумку.

– Пойдём, – Фиона хитро улыбается. – Раз ты даже не пошёл на праздник, я просто обязана угостить тебя мороженым. Там, в парке, продаётся чудесное малиновое мороженое.

Улыбаюсь, и мы идём в парк. Думаю, как же хорошо. Лучше не бывает.

Мы держимся за руки и идём по аллее. Над нами, высоко-высоко, шелестят берёзы. Сквозь пронзительно-зелёные листья пробиваются солнечные лучи. Они похожи на лёгкий тюль, который легонько реет на ветру. Или на струи золотого водопада. Чудится мне, что солнечные лучи звенят, нежно звенят и призрачно.

– Знаешь, – нарушает тишину Фиона, – мне приснился очень странный сон. Словно и не сон вовсе. И такое ощущение от него осталось... Будто всё взаправду было. А сон – это сейчас. С тобой подобное случалось?

По воздуху разливается перезвон птиц. Вдалеке журчит фонтан. Лёгкий летний ветерок приносит пение хора. Я держу Фиону за руку. Действительно – сон. Редко бывают такие чудесные дни, когда происходящее кажется сном, настолько оно волшебно. И вот в эти самые мгновения очень хочется остановить время. Запечатлеть момент в истории Вселенной.

– Если это сон, – я смотрю в бездонные зелёные глаза, – тогда я не хочу просыпаться.

– Я тоже, – Фиона улыбается. – Только ответь, пожалуйста, серьёзно. У тебя бывали такие сны, которые совсем как настоящий мир?

– Да, – киваю, и мы сворачиваем на маленькую дорожку. Тропинка выложена жёлтым кирпичом, а по краям растут маленькие ромашки. Нам навстречу идут ряженые и улыбаются. Угощают нас конфетами. Фиона достаёт сладости из сумки и протягивает празднующим. Те кладут руку на сердце и произносят: «Мир вам!» Мы делаем то же и отвечаем почти в один голос: «Мир – вам!»

Я обнимаю Фиону и говорю, что мне снились подобные сны. Думаю, они многим снились. Даже, наверное, всем. Есть, говорю, то, что не описать словами. Нечто невыразимое, к чему мы прикасаемся каждую ночь.

Порой, то щемящее, будто из сна, чувство, раздирает душу до слёз, пронзает всё существо даже тогда, когда просто смотришь в небо. Фиона отвечает, что я говорю, наверное, о Боге. А я шепчу ей, что только с ней я могу говорить о действительно важных вещах. Фиона улыбается, и я прошу её рассказать свой сон.

Мы выходим на небольшую поляну, на которой стоят ярмарочные шатры. Они белые, ослепительно сияют на солнце. Трава стрижена ровно, а кусты – в форме шаров. Больших таких. По дорожкам из белого гравия ходят ряженые, бегают дети и гуляют взрослые. Все одеты по-праздничному ярко. Уличный оркестр играет удивительную мелодию весны. Скрипки переговариваются, как птицы в парке. В небе парит белый пузатый воздухоплан.

Мы идём к палатке с мороженым, и Фиона рассказывает мне свой сон. Она держит меня за руку, а полы её платья шелестят по траве.

Фиона говорит, что ей часто снится, будто она живёт в странном мире под землёй, в мире, который она не может описать. Говорит, во сне всё по-настоящему, как сейчас. Но стоит проснуться – так всё сразу забывается. Остаётся лишь чувство глубокой тоски и утраты. Утраты чего-то невыразимо важного. В её сне есть даже я, и ещё люди, которых она знает в настоящем мире. Фиона шепчет мне на ухо, что в этом сне есть ещё сон. Сон во сне. Словно во сне она может спать. Представляешь, восклицает.

Представляю. Смотрю на неё и понимаю, что мне снится то же самое. А во сне, который внутри сна, – история про хана. Будто в некой стране, в золотом городе, построил хан дворец небесный. И когда он его возвёл, то так им залюбовался, что забыл обо всём на свете. И поглотила всё ханство тьма неведения... Фиона восклицает, что и она видит сон про хана. Ей интересно, снится ли кому-нибудь ещё эта история?

Я пожимаю плечами, и мы подходим к палатке с мороженым. Продавец – краснощекий крепкий старичок с завернутыми кверху усами. Он искренней улыбкой приветствует нас. Фиона просит мороженое с малиной, я беру такое же. Я расплачиваюсь, несмотря на протесты Фионы, которая хотела сама угостить меня, и мы идём дальше, сквозь разноцветную толпу. Фиона предлагает покататься на карусели. Она хочет немного полетать. Она прижимается ко мне и говорит, что всегда мечтала летать. Жалко, что женщин не берут пилотами воздухопланов. Я смеюсь, и она тоже. Я высоты, право, боюсь, но ради неё, моего небесного ангела, готов на всё на свете. Даже замирать от ужаса на колесе обозрения.

Мы вновь ныряем под сень деревьев и идём к площади аттракционов. Кушаем. Мороженое нежное, тает во рту. Фиона говорит, что сочинила про хана стихотворение. Я слушаю два четверостишия, и чудится мне, будто я знал их раньше, но знал как-то иначе.

– Тебе понравилось? – спрашивает Фиона и откусывает лакомство.

– Конечно, – улыбаюсь. – Ты рассказала мне стихотворение впервые, но кажется, будто ты уже читала его мне, но читала во сне.

– Дежавю? – спрашивает Фиона.

– Наверное. Только очень, очень глубокое.

– Это хорошо.

– Почему?

Фиона замирает, будто думает, отвечать или нет.

– Когда я впервые увидела тебя, – говорит, наконец, – тогда, когда рисовала у храма, мне показалось, будто я знаю тебя. Всегда знала. Как и это стихотворение.

Я смотрю на неё с удивлением – меня посетило то же чувство. Наше с ней знакомство я не забуду никогда: окружённая солнечным светом, она подошла ко мне, художница с кистью в руках. Она улыбнулась и сказала, что её зовут Фиона, и она хочет меня нарисовать, ведь у меня очень выразительное лицо. Спросила, не хочу ли я картину в подарок? А я смотрел на неё, как заворожённый, и не мог думать о картинах. Я ни о чём не мог думать, кроме солнца в её волосах.

А теперь я держу её за руку и думаю о том, что никогда не отпущу. Никогда.

– О чём думы твои? – спрашивает Фиона и чуть наклоняет голову набок. Удивительный жест. – Тебе не нравится мороженое?

– Оно волшебное, – улыбаюсь в ответ и ем. – Просто ты рассказала мне стихотворение. Рассказала мне сон. Ты открыла мне вечность, в которой я немного заплутал.

Фиона смеётся, я тоже. Мы выходим на площадь с аттракционами и встаём в очередь к колесу обозрения.

– Если ты боишься, мы можем не кататься, – говорит Фиона, но я отрицательно качаю головой. Фиона улыбается и целует меня.

Я плачу за вход билетёру, и мы садимся в кабинку. У меня уже крутит живот, но я стараюсь улыбаться. Это выходит настолько натужно, что Фиона смеётся. Колесо медленно плывёт наверх, а я чувствую, как всё больше цепенею. Фиона достаёт бинокль, а я вжимаюсь в кресло и не могу пошевелиться.

Вид из кабинки открывается, конечно, прекрасный. Голубой купол храма сияет на солнце. Он вырастает из свежей зелени берёз грандиозным монументом. Чем выше мы поднимаемся, тем больше парк становится похож на игрушечную поляну с нарисованными ярмарочными домиками. Или на декорации кукольного театра с маленькими человечками на сцене.

По обе стороны парка раскинулся белый город. Наш городок не большой, но красивый. Уютный. Недалеко от города – река, в которой отражается голубое небо. Река течёт до самого горизонта, и кажется, что она переливается в небо. Я говорю о своём наблюдении Фионе, и она соглашается. Она говорит, что я мог бы стать художником. Или поэтом. А я пока больше ничего не говорю: наша кабинка поднялась на самую вершину и, качаясь, начинает спускаться. Это мне даётся тяжелее всего. Пережить подъём и пойти на спуск. Обычно очень шатает. Самый сильный ветер – наверху. Думаю, как и в жизни. Главное – с достоинством пережить вершину.

Оказавшись на земле, вздыхаю с облечением. Мой ангел улыбается и обнимает меня. Обещает, что сегодня мы не пойдём кататься на горки. Смеюсь: и на том спасибо. Помню наш последний раз. После катания я очень долго налаживал дружеские отношения со своим вестибулярным аппаратом.

– Раз сегодня такой великий праздник, – таинственно говорит Фиона и ведёт меня прочь от ненавистных аттракционов, – давай сходим в кино? Ты не против?

– Не против. Вот только всё не могу взять в толк, чем тебе так нравятся эти безвкусные цифровые иллюзии?

– Мне кажется, что там, внутри каждого фильма, как и внутри каждой книги, целый мир. Посмотреть кино – как отправиться в путешествие.

– И какой мир мы сегодня будем открывать?

– Сказочный мир небесных легенд.

– Ты – самая сказочная легенда.

Фиона вновь смеётся. Её смех – искрящийся, солнечный. Как золото в её волосах. Фиона обнимает меня и говорит, что тоже хочет сочинить легенду. Если я не против. В этой легенде, шепчет, будем мы. Ведь важнее нас ничего на свете нет. Мы будем жить в сказочной стране, и у нас будет свой дворец. Мы будем жить в этом дворце счастливо, до самой смерти.

Я целую её в лоб и спрашиваю, зачем думать о смерти, когда впереди – целая жизнь? Фиона отвечает, что жизнь – мгновение, а смерть – целая вечность. И ей этого мгновения со мной мало. Очень мало. И у неё нет никакой уверенности в том, что после смерти, там, за горизонтом, мы встретимся вновь. А если встретимся – узнаем ли друг друга?

Я обнимаю её и говорю, что – узнаем. Не так, как узнают знакомых. Мне кажется, это чувство будет похоже на то, что мы испытываем, когда после долгих лет странствий возвращаемся домой. Наша родина изменилась, и дома, может, больше и нет. Но душа отзывается бесконечным теплом. Встретить в другом мире родную душу, наверное, будет очень похоже. Это будет знание без слов.

Фиона говорит, что я – романтик. И ей это очень, очень нравится. И она обязательно будет искать меня, когда наша счастливая история в этом мире закончится. Я спрашиваю, зачем в момент счастья думать о том, что оно не вечно? Фиона шепчет: было бы наше мгновение так ценно, если бы оно было вечно?

Мы идём по солнечным аллеям парка, проходим мимо фонтана и храма. Белоснежная процессия уже завершила ход Возрождения, и люди со свечами в руках рассеялись по парку. Свечи символизируют очищающий огонь.

Я держу мягкую ладонь Фионы, когда мы входим в кинотеатр с белыми колоннами. Фиона смеётся. Мне кажется, она всегда смеётся. И этот её смех рассеивает тёмную грусть, которая, порой, одолевает мою душу.

Я держу её мягкую ладонь у алтаря, и мы произносим клятвы. Солнце льётся сквозь высокие изящные арки, на которых покоится купол, и мне чудится, будто мы таем в лучах света под пение ангелов. Храм озаряют аплодисменты, мы идём к выходу под дождь из лепестков белых роз, а я думаю о том, сколько же веков мы об этом мечтали? И сколько же ещё будем мечтать...

И тут разверзаются небеса: исполняется мой страшный приговор. Я с трудом понимаю, что происходит. Светящийся мир тает, боль пронзает всё тело, разрывает меня на части, доводит до исступления. Жизнь покидает меня, покидает золотым пламенем. Пожар гудит нестерпимо, словно эскадрилья истребителей. Воет и рвёт моё тело. Воет и рвёт. Я кричу, изо всех сил, кричу... И тут огненный мир замирает. Застывает в вечности. Я вижу своё тело со стороны: изуродованное, обожжённое, измученное. Страшное. Как и весь наш мир, который поглотил огонь. Великое мучение остаётся где-то далеко. Там, за горизонтом прожитой жизни. Ещё мгновение, и нить, которая связывает меня с этим миром, оборвётся. Ещё мгновение... мгновение. Нет ничего более мимолётного. Нет ничего более незаметного. Нет ничего более ценного. Более великого. К сожалению, понимание приходит слишком поздно. Понимание того, что наша жизнь – мгновение, то самое, на которое не обращаешь внимания. И это самое мгновение отделяет меня от вечности, пока я смотрю на то, как умирает моё тело. Я смотрю на собственную смерть и открываю глаза.

За окном – дождь. Шуршит. Стекло в сколоченной раме дрожит от ветра. Позвенивает. Небо затянуто вечными облаками. За ними, знаю, всегда солнце. Но здесь, внизу, мгла. Она сизая, иногда – белёсая. Сейчас в комнате полумрак, из соседней комнаты доносится запах выпечки. Значит, дед вчера выменял у цыган муку, и бабушка печёт хлеб. Цыгане говорят, что в некоторых местах вновь растят пшеницу. Она стоит дорого, но старшая сестра с дедом часто плавают в затопленный город за вещами для обмена, поэтому мы хорошо живём.

Дед и бабушка, которая родилась на ковчеге, раньше кочевали. Тоже были цыганами. Когда они добрались до севера, их табор осел в поселении у воды. Сначала жили в каком-то разрушенном доме. Там бабушка родила маму. Когда мама стала взрослой и встретила папу, они покинули разваливающуюся каморку. Отец, пока не слёг от лучевой, вместе с дедом сложил небольшой дом, с двумя комнатами и коридором. В одной – мы спим, другая – кухня. Основание дома – из оставшихся от былой цивилизации плит, сам дом – из дерева. Окна затянули плёнкой, а в комнатное окно даже вставили стекло, которое привезли из затопленного города. Под окнами бабушка с мамой пытаются создать небольшой огород, мечтают вырастить там пшеницу. Но земля мёртвая и отравленная, семена, привезённые цыганами, почти не приживаются.

Я лежу и вдыхаю полной грудью ни с чем не сравнимый аромат. Мне кажется, в этом аромате – целый мир. Мир, который был когда-то и точно не здесь. Он пахнет спокойствием, теплом и счастьем. Сейчас, умирая, я очень хочу вспомнить бабушку. Ведь тогда, или сейчас, лёжа в постели, я думаю о том, как попробую, наконец, легендарный хлеб. А нужно думать о ней... Я в предвкушении встаю и на цыпочках иду на кухню. Холодно. Пол шершавый, из старых досок, скрипит. Но я не надеваю тапок.

Бабушка стоит подле самодельной печи и выкладывает на жестяной лист новую порцию лепёшек. В печке – румянятся первые. И бабушка – сухая, старенькая, сморщенная. Один глаз затмила катаракта, частая болезнь нашего времени. Она мне улыбается: доброе утро. А я смотрю на её лицо сквозь огненное зарево и не могу наглядеться. Тогда, или сейчас, я у неё прошу хлеба. Бабушка медленно скрипучим голосом отвечает, что хлеб ещё не готов и ей нужна помощь. Мне не хочется ждать, я злюсь на неё за её медлительность. Мне хочется хлеба, а не идти за водой. Я нехотя иду под дождём к скважине и злюсь. Тогда – злюсь, а сейчас, в это самое мгновение в огне – плачу. Я вновь и вновь хочу разглядеть её лицо сквозь пламя, её глубокие морщины и грустные глаза. Её узловатые руки, что мнут тесто. И её улыбку, которая озарила её лицо при виде внука. Сейчас я хочу у неё забрать всю её работу и сказать – отдохни, ведь я тебя люблю.

– Почему ты не хочешь уйти на юг? – спрашивает меня дед. Он сидит в лодке напротив, и мы вместе плывём меж руин города. Дед совсем седой, его кожа тонкая и серая, словно бумага, натянута на высокие скулы. Тёмные глаза совсем запали, но он продолжает совершать со мной вылазки в город. Говорит, иначе сойдёт с ума. Сестру забрал свет, бабушка умерла ещё семь лет назад. А родителей не стало этой зимой. Страшная была зима, никогда прежде такой не было. Холодная, лютая. Многие погибли.

Дед говорит, что вода радиоактивная, слишком много в ней отходов и мусора войны. Там, в пустыне, хоть есть шанс выжить. Цыгане рассказывают, что скважины ещё роют, за пресной-то водой. Отвечаю, что здесь, среди вод, спокойнее. Мало конкурентов. Зато много предметов для обмена. Ведь из-за этого наше поселение и живёт. За счет близости к руинам. А радиация – она сейчас везде. Солнце нас убивает. Солнце и иные. На ковчеги уже давно путь закрыт. Уже больше чем полвека никого не набирают. Поэтому, дедушка, я тут останусь. Раз лучевая пока не убила меня, то, может, у меня иммунитет.

Дед хмыкает, и мы плывём дальше. Я знаю, он рад тому, что я с ним. Я тогда, или сейчас, это уже понимаю. Понимаю, что не могу его оставить. Не могу оставить его корявую улыбку и чёрные запавшие глаза. Ведь это последнее, что у меня осталось. Осталось сейчас. Не тогда. Тогда я не ценил это мгновение в лодке и улыбку старого родного человека, которого совсем скоро заберёт время. Как сейчас оно забирает меня.

Мы плывём, а вокруг – пейзаж памяти мира. Я так называю затопленные города. Некогда величественные здания изломанными костями торчат из тёмной воды. Вокруг руин обычно скапливается дрейфующий мусор. Дохлые крысы, тряпки, останки какой-то живности. Всё это источает дикий смрад. Иногда кажется, будто под водой кто-то плывёт. Но как только этот кто-то замечает приближение нашей лодки, он тот час скрывается из виду. Наверное, даже мутанты знают, что самый страшный зверь на планете – человек.

Мы плывём по лабиринту между разрушенных зданий, и всплески воды, производимые вёслами, нарушают вечную тишину этого места. Я гребу, а дед мне говорит, что я, здоровый вопреки всем невзгодам этого мира, внук – его счастье. Дедов голос хриплым эхом перекатывается меж древних, как и он сам, останков города. Дед мне говорит, чтобы я запомнил всё, что происходит, и мне кажется, что в тот момент, в лодке, он видит меня в огне. Дед мне говорит, что память – великий дар. Именно благодаря ей мы можем быть вечно с теми, кого любим. Я с ним не согласен. Воспоминания о родителях и сестре мучают меня. Лишают сна. Я с дедушкой не был согласен тогда, но согласен сейчас. Согласен в огне, когда моё мгновение превращается в вечность, и то, что я вспомню, станет тем, куда я иду.

Вспоминаю то время, когда только начинал плавать в большой город. Мне только исполнилось двенадцать. Помню, что из поселения на суше в большой город не любят плавать. Говорят – опасно. Поэтому добытчики, как тут называют мародёров, очень ценятся. Ведь мы обеспечиваем деревню пропитанием – вещами для обмена. Но мне это зловещее место – город – нравится. Оно ничуть не опаснее других мест. Зато тут можно заглянуть в жизнь до. Посмотреть на то, как жили раньше. Конечно, за целый век накопилось много легенд о прошлом, но это только легенды. А здесь, в этих почти нетронутых мародёрами руинах, – правда. Когда плаваю без деда, тайно захожу в разрушенные дома. С дедом мы обычно довольствуемся сбором вещей в нижних крайних комнатах затопленных домов. Я же имею дерзость подниматься на этажи выше. Знаю, обвал может случиться в любой момент. Но почему-то мне кажется, что этого не произойдёт. Думаю, сам город хочет, чтобы его помнили. Чтобы вдохнули в него хоть немного жизни, прогулялись по его улицам, поднялись по лестницам и посмотрели из окна. У меня даже есть излюбленные квартиры, из окон которых открывается самый прекрасный вид.

Ещё я нашёл чудом уцелевшую библиотеку. Настоящий Зал Памяти человечества. Когда я открыл его, даже о времени забыл – провёл там весь день. Дед тогда меня очень ругал, но даже ему я не сказал о своей находке. Боялся, что книги пустят на розжиг костров, ведь сейчас читать мало кто умеет. Меня читать научил дедушка, его научила жена – моя бабушка Ника, которая родилась на ковчеге. Библиотека стала для меня храмом. Я туда плаваю почти каждую свою одинокую вылазку в город.

Библиотека занимает три верхних этажа здания, которое, благодаря своей монументальности, достаточно неплохо сохранилось. В некоторых украшенных лепниной окнах даже остались стёкла. Помещение самой библиотеки отделано красным деревом, а в читальном зале уцелели деревянные столы и обитые уже истлевшим бархатом стулья. Если бы я рассказал о своей находке в деревне, то от этого волшебного места ничего бы не осталось. Ещё боюсь, что библиотеку уничтожат иные, когда вновь прилетят. Так что самые, на мой взгляд, интересные книги я спрятал в нашем вырытом подле деревни убежище. Тайно прятал, чтобы никто не видел.

В библиотеке сохранились и механизмы, которыми пользовались наши предки. Но они меня не заинтересовали. То ли дело настоящие книги с пожелтевшими страницами и своим особенным запахом.

Одна из книг поразила меня до глубины души – энциклопедия «Города и страны». На цветных фотографиях остались города невиданной красоты. А природа! Какая же у нас была прекрасная удивительная природа. Зелёные леса и голубое, пронзительно-голубое небо. Безбрежные синие моря. Утопающие в зелени горы с белыми вершинами. Конечно, горы и сейчас остались, но в нашем измученном радиацией и войнами мире почти ничего не растёт. Сухие деревья дрожат на сухом ветру под вечно белёсым небом. Зимой наступают холода, и идёт грязный снег, больше похожий на пепел. Слышал от цыган, что на юге небо голубое. Вот бы посмотреть. Ещё, вроде, остался океан. О нём тоже говорили цыгане. Там, говорили они, среди вод, спрятан совершенно грандиозный ковчег. Подземная цивилизация, вроде как, уже переселилась туда, и скоро радиация окончательно уничтожит всё живое, ресурсы закончатся, и выживут лишь те, кто спрятался под водой. Может быть, но мне это напоминает сказку. Одну из тех небылиц, что я читал в библиотеке. Как сказка о хане: в старой книге была напечатана история, которую рассказывал мне отец. Отец, хоть и умел читать, никогда не читал, считая это занятие бесполезной тратой времени, но когда я был маленьким, рассказывал мне сказку о хане. Папа говорил, что эту сказку ему рассказала моя мама, а маме – её отец, мой дед, деду – его отец, мой прадед Рустам, который узнал её от какого-то жителя ковчега. И эта самая легенда оказалась здесь, на краю мира, в библиотеке, подписана именем узника концлагеря. Как и стихотворение одной художницы, которое рассказывала мне бабушка Ника. Как такое возможно?

Как возможно всю Землю превратить в испепеляющий огонь?

Всё случилось, когда я плыл в город. Деда не стало год назад, я отправлялся за вещами для обмена один. Я плыл среди развалин, когда небо озарилось невыносимым светом. Будто среди белёсых облаков взошло солнце. Только солнце было ярким настолько, что слепило глаза. Неистовый свет отражался от кое-где сохранившихся стёкол окон, от разрушенных стен домов, от воды… И свет этот был не светом лучей иных. Свет был зловещим, неестественным, он выворачивал наизнанку душу. Я поднял палки, что были у меня вместо вёсел, и как заворожённый смотрел на то, как с неба падали бомбы, охваченные огнём. Смотрел на то, на что смотрю до сих пор. Смотрю в это мгновение… Но иные же не используют бомб… Конечно, бомбы ядерные, как в Хиросиме.

Бомбы сбросили из космоса люди.

Когда огонь потухнет, Землю Обетованную оживят для новых поселенцев, которые будут строить идеальный мир.

Пламя охватывает меня…

Сквозь боль и пламя, сквозь воспоминания чужого детства, я слышу… Слышу вечную сказку про хана. Вечную музыку весны…

 

Среди далёких звёзд Вселенной,

В одном из множества миров,

Дворец построил хан, нетленный

Собрав из душ его покров.

 

И плакала Земля под сводом

Небесной равнодушной тьмы.

Пока мы умирали, долго

Сдаваясь милости судьбы.

 

Сдаваясь милости судьбы... Утробные раскаты грома сотрясают всё пространство, дрожью разливаясь по телу. Далеко, словно за толщью мутной воды, мелькают чьи-то неясные тени. Всполохи света то озаряют всё сущее божественным огнём, то скрываются в алой тьме преисподней.

Среди далёких звёзд Вселенной... Земля сотрясается в рыданиях, стонет. В одном из множества миров... Воздух, подхваченный мощным ураганом далёкого взрыва, горит, горит, горит... Дворец построил хан. Ветер обнимает тело, наполняет лёгкие огнём. Нетленный собрав из душ его покров. Голоса. Среди огненной бури слышатся голоса, словно далёкие крики чаек. Чайки и ураган. Когда-то давно были на Земле моря, но сейчас господствует лишь огненный  океан.

И плакала Земля под сводом небесной равнодушной тьмы. Рокот взрыва, кажется, вот-вот разорвёт ткань мироздания. Чей-то голос шепчет. Удивительно. Голос слышится сквозь гром и залпы орудий. Мягкий голос, не мужской и не женский, шепчет. Пока мы умирали. Долго сдаваясь милости судьбы.

Но мне уже всё равно. Мне невыносимо... я больше не могу. Я сдаюсь. Сдаюсь боли, и боль отступает. Сдаюсь страданиям. И они уходят. Вместе с ними покидают разум муки совести. Как же они нелепы, эти муки, перед вечным светом. И вновь голос... я слышу его. Среди далёких звёзд Вселенной дворец построил хан. Я слышу голос и не чувствую тела. Только шёпот, свет и пронзительная лёгкость... Нетленный собрав из душ его покров. Покров из душ. Для дворца во Вселенной. Смотрю со стороны, как моё изувеченное тело несут сквозь огненное зарево. Но мне всё равно. Тело мне больше не нужно: без него, оказывается, удивительно легко. Я даже смогу построить дворец, как хан, во Вселенной. Всё остальное – совсем неважно. Не важно. Чувств не осталось – всё существо наполняет тёплая искрящаяся пустота... Пустота обнимает меня, протягивает мне руку. И я тянусь в ответ. Взрывы растворяются в сияющем зареве вечности...

Зарево меркнет, успокаивается, становится тише.  Медленно тает и превращается в белые стены. Передо мной – стол с голографом. Напротив меня – молодая женщина. На ней – белая униформа: брюки и водолазка. Её череп гладко выбрит, она мягко улыбается.

– Я – система загрузочного обучения, – представляется она бархатным голосом. – Предыдущий массив данных успешно сохранён, нервные клетки не повреждены. Нейронные связи стабильны. Давление и пульс вашего тела в норме. Последний блок информации готов к загрузке. Начинать телепортацию данных?

Я согласно киваю.

– Назовите персональный код доступа, который Вы получили при первом подключении.

– Ханский дворец.

– Принято, – женщина набирает код на голографе, и на стенах появляется мутное изображение. Изображение, будто живое, обволакивает меня, разворачивается как гигантская голограмма.

Я стою посреди бескрайнего моря, я вижу, как плывут огромные, будто города, корабли. Как бы сверху вижу, но не просто вижу, я понимаю суть: будто в разворачивающемся вокруг меня немом кино неясным образом присутствует смысл. Знание, которое я понимаю без слов.

Корабли плывут целый век, пока не остаётся лишь один из них. Один ковчег и остров в океане. Я вижу, как начинается борьба за землю обетованную, вижу, как рушится башня. Но не просто вижу: одновременно с виденьем я будто бы живу. Живу там, внизу, на земле.

Я вижу, как освобождается от вод земля, как вновь зеленеют леса, возобновляют бег свой реки, и строятся города. Я вижу, и я живу, живу, живу... И каждая жизнь моя проносится перед взором моим, как жизнь чужая.

Я вижу империи, вижу войны, и я живу их; я живу свои страдания, хотя, порой мне кажется, что жить можно, нет, жить нужно иначе. Но я тут же забываю эти мысли свои, и вновь начинаю жить. Жить, как все, – жить, будто жизнь моя будет вечной. Но жизнь моя – лишь миг. Он проносится быстро, и когда я понимаю это, меня посещает тоска о безвозвратно потерянном, о том, что ушло навсегда. Тоска бескрайняя и жгучая, как выжженная солнцем пустыня. Когда же мне становится совсем невыносимо, я слушаю музыку, и музыка ведёт меня.

Я стою среди бескрайней пустыни. Нет, теперь я нахожусь в огромном зале с трибунами. Зал ярко освещает множество ламп навесного потолка. Стены обиты чёрными глянцевыми панелями. В центре зала – голографический экран с глобусом мира. На хромированных трибунах – люди в строгих костюмах. Мужчины и женщины. Они похожи на призраков. Но призраки тают, и я остаюсь в одиночестве. Кажется, я тоже призрак, но надеюсь я, что растаю не скоро.

На кафедру, прямо передо мной, выходит статный пожилой мужчина, похожий на коршуна, и мягкий голос компьютерной системы представляет его как Первого Оратора.

– Вы подключены к системе загрузочного обучения, – напоминает он. – Вы готовы к финальной загрузке?

– Да, – согласно киваю. За спиной оратора разворачивается объёмное изображение – изображение Земли.

Компьютер рассказывает мою историю; рассказывает мягким спокойным голосом о событиях всего мира. И вслед за голосом, я вижу то, о чём он говорит. Но на сей раз голограмма не обволакивает меня, не поглощает сознание моё. Она позволяет видеть всё со стороны. И видение это совершенно иное, нежели бытие внутри неё.

Передо мной проходят века; вижу, как друг друга сменяют народы и страны, как дома поднимаются до небес и в Эдеме вновь возрастает дворец нетленный. Я вижу людей, и кажется, где-то там, среди маленьких точек нотного стана общей симфонии, есть я.

Я хочу найти себя, но голограмма не даёт мне погрузиться в действие с головой. И я вновь обращаю внимание на голос компьютера. Он уже рассказывает о веке двадцатом, об ужасах войн и изобретении бомб. Думаю: какой была моя жизнь в то время? Не помню. Помню лишь боль и муку. И музыку. Чарующую музыку моей вечной весны.

Компьютер говорит, что в двадцать первом веке очаги военных действий были по всей Земле. И я вижу, вижу новые бои и нечеловеческие пытки. Кажется, я знаю, что такое пытки. Если бы это знали все, пыток бы не было. Машина мне говорит, что в то время войну вновь хотели сделать управляемой. Для этого нужен был враг. И этот враг был создан. Я с ужасом понимаю, что его создаем мы – люди. Создаём сами, своим выбором и поступками, своими решениями. Почему? Тот, кто не помнит своего прошлого, вынужден переживать его снова. Я не знаю, чьи это мысли, но они очень верны. Поэтому я не буду забывать муки свои, я буду помнить их. Помнить, чтобы жить.

Но, продолжает система загрузочного обучения, война всё равно стала выходить из-под контроля. И вижу я, как добропорядочные граждане, оказавшись за чертой бедности, примыкают к террористическим движениям. Как созданная нами угроза оживает своей жизнью, как охватывает новые города и страны. Я слышу выстрелы, колющие, разрезающие пространство и всё живое выстрелы, я слышу крики, истошные крики умирающих людей. Эти крики мне знакомы до боли, до родной, истовой боли. Я знаю, какого это – замирать от страха под пулями. Я знаю, как пахнет дым крематория. Если бы это знали все, они бы никогда этого не забыли.

Затем оратор рассказывает, что ещё в двадцатом веке, во времена угрозы ядерной войны, по всему миру были построены подземные базы – убежища. Они не пригодились, и впоследствии многие из них были закрыты. В двадцать первом веке базы переоборудовали, укрепили и превратили в новые совершенные подземные станции, позволяющие полноценно существовать под землёй. Но не все бункера оказались пригодными для модернизации. Тогда было начато строительство новых баз, которые назвали Ковчегами.

Голограмма меняется и показывает выжженную серую Землю – Эдем, который превратился в храм смерти, боли и безмолвия. Третья Мировая Война уничтожила семьдесят процентов биофлоры планеты, говорит Оратор.

Я вижу, как рушатся города и страны. Вижу, как взрываются атомные бомбы. Вижу первых поселенцев ковчегов. Вижу, как подземный мир растёт и развивается. Вижу, как возводят терраформеры, а на орбите собирают настоящий ковчег. Вижу, как на орбитальную станцию отправляют генетический материал и создают единую Базу Памяти. Базу памяти всего человечества. Людей подключат к «Скрижалям», и спасённые будут спать долгим сном, пока на земле будет бушевать огненный ураган.

Я вижу, как в огне погибает мир: вижу, как на Землю с орбиты сбрасывают бомбы. Вижу, как в пламени погибает подземная цивилизация. Вижу огонь – вся Земля стала его храмом. Я знаю, что огонь – результат наших общих действий. Нашей системы, системы, созданной мной, созданной тобой. И все предыдущие загрузки нужны были для понимания этого простого факта. Когда меня отключат, я многое забуду. Многое. Но я надеюсь, что это понимание останется в моей генетической памяти на много поколений вперёд.

И вновь я вижу Зал Памяти, который похож на древний храм. Сервера светятся синим и уходят вдаль.

Скрижали Памяти, поясняет Оратор. «Скрижали» – это компьютерная программа для загрузок и обучения,  которая хранит в себе симуляцию истории человечества.

«Иные» – это первая модификация «Скрижалей», говорит компьютер. Целью модификации являлось создание нового сознания человека, человека, который был бы в состоянии построить цивилизацию, кардинально отличающуюся от предыдущих. «Иные» – это программа-чистилище истории, загруженная в «Скрижали» вместо событий Третьей Мировой Войны. Имитация инопланетного вторжения была призвана вернуть человечеству силу общего духа. Симуляция единой угрозы должна была сплотить обучающихся людей.

Но даже эта загрузка не справилась с задачей перестройки сознания. Тогда была введена ещё одна модификация – «Исход», программа, которая позволяет пользователю самому выбирать подходящие загрузки из «Скрижалей», исходя из личного опыта с целью самосовершенствования. Стартовая загрузка выбирается произвольно из Скрижалей Памяти без каких-либо модификаций.

Доступ к информации о модификациях «Иные» и «Исход» открывается на завершающем этапе обучения тем, кто показал высокую психологическую выносливость и прошёл тест завершающего этапа обучения.

Оратор покидает свой пост, компьютер переключает голограмму, чёрные панели стен сливаются друг с другом и превращаются в чёрную бесконечность космоса. На фоне вечного пространства – маленькая голубая планета. Изображение Земли увеличивается, и вновь я вижу, как взрываются ядерные бомбы. Я вижу, как мир погибает в огне. Вокруг меня гремят взрывы и ревут языки пламени. Огонь бушует. И в этом огне воскреснет мир. Когда-нибудь обязательно воскреснет. Но пока – эпоха огня. Огонь обнимает меня, а я смотрю на солнце. Жёлтое солнце на пронзительно-голубом небе. Чудо. Настоящее чудо.

Мир вокруг сияет, искрится, будто тысячи солнц. Тысячи белых солнц. И я купаюсь в этом свете, лечу. Лечу сквозь пространство и время. Лечу и слышу шум моря. Шум самого настоящего моря. Сияющая вода обнимает меня, и я растворяюсь в блаженной неге…

Моргаю. Странно. Если я моргаю, значит, у меня есть глаза. Если у меня есть глаза, значит, у меня есть тело. А если у меня есть тело, значит, я всё еще живу. Как странно.

Сияние угасает, и я вижу белый потолок. Высокий потолок, сияющий в свете ламп дневного света. Ко мне подходит призрак. Его очертания неясны, они дрожат, словно рябь на воде. Постепенно вода успокаивается, и я вижу на призраке белые одежды. Белый комбинезон и защитный шлем. Странно: на ковчегах форма серая. Ковчеги. Что такое ковчеги?

Призрак освобождает мои руки. Почему я пристёгнута?

–  Давление в норме, пульс стабилен, – говорит он или она ненастоящим бархатным голосом. Таким голосом общалась система ковчегов. И такой же голос был у компьютерной системы в моём университете. Я училась? Удивительное открытие: я употребляю слова женского рода. Значит, я женщина. Но почему у меня возникли сомнения?

Призрак извлекает из моей головы провода, но я ничего не чувствую. Конечно, ведь на мне шлем. Призрак вынимает провода из шлема. Но призраки не могут взаимодействовать с материальными объектами. Человек, а не призрак, отключает меня. Ещё одно открытие. Если меня отключают, значит, я была к чему-то подключена. К чему?

– Процесс нейронной синхронизации успешно завершён, – человек в белом продолжает говорить в пустоту. – Прошу разрешения на полное отключение объекта для транспортировки в отсек восстановления.

– Отключение разрешаю, объект 12471 стабилен, – откуда-то отвечает такой же мягкий бесполый голос.

Я пытаюсь посмотреть в сторону голоса, но человек в белом не даёт мне пошевелиться. Он руками держит мою голову и просит успокоиться. Я хочу сказать, что я спокойна, но вместо звуков у меня выходит лишь бульканье. Я закашливаюсь. Голос сверху говорит, что воду пить мне рано: по данным компьютера, внутренние органы не готовы к приёму пищи. В каюте меня необходимо подключить к капельнице. Человек в белом кладет руку мне на лоб и говорит, что всё хорошо. Не знаю почему, но я ему верю.

Подходят еще два человека в белых одеждах, и все трое продолжают меня отключать: снимают светящийся нагрудник, проверяют пульс, вынимают из вен иглы, освобождают ноги. Я ничего не чувствую. Я молча наблюдаю за ними и думаю, что всё происходящее мне знакомо. Вот только не помню, откуда. Нейронная синхронизация. Телепортация сознания. Странные названия непонятных процессов всплывают в памяти сами собой. А ещё мне кажется, что я когда-то рисовала картины. Писала маслом. Что такое масло? И что такое картины?

Подле меня оказываются носилки на магнитной подушке. Подходят ещё врачи и открывают бок капсулы, в которой я лежу. Доктора аккуратно транспортируют меня на парящие носилки, и я плыву в сторону двери. Краем глаза окидываю пространство огромного белого зала с множеством капсул, в которых лежат люди. Это странное место не вызывает у меня никаких эмоций: мне даже не страшно. А почему мне должно быть страшно? Я вновь смотрю вперёд, на спину идущего впереди доктора, и вспоминаю, как меня катили на инвалидной коляске по коридору больницы. Кажется, тогда у меня были парализованы ноги. Не помню, почему так случилось. Тогда мне было очень страшно. А сейчас я вообще не чувствую тела, но и страха тоже нет. Всё закончилось. Теперь точно всё закончилось. Закончилось что?

Коридор такой же белый, как и зал с капсулами, но узкий. Идти рядом могут только два человека. Я не пытаюсь говорить и задавать вопросов – просто жду. Если меня куда-то везут, значит, пункт назначения уже существует в этом странном месте. Улыбаюсь: какая необычная мысль. Неужели я когда-то могла бояться, что не прибуду в пункт назначения? Да, мне было страшно. Но что такое страх? Почему это понятие так часто всплывает в памяти? Я боялась не поступить в художественное училище. Я очень боялась своего первого полёта на истребителе. Мне было страшно возвращаться в своё имение. Я боялась пыток в военном лагере, нечеловеческих пыток. Меня пугал проигрыш в покер. Покер? Кажется, это карточная игра. Что такое карты? Не важно, что такое карты, сейчас я размышляю о природе страха. Так что же это такое? Что же это за смутное чувство, пробивающееся из чужих воспоминаний? И всё же, что такое карты?

Мои носилки вплывают в лифт, и со мной остаются только два человека. Я пытаюсь разглядеть их лица, но сквозь защитные шлемы ничего не видно. На ковчегах всё должно быть стерильно. Это самое главное правило выживания. Значит, мы выжили? У нас получилось?

Лифт едет, и у меня немного закладывает уши. Так бывает, когда взлетает пассажирский авиалайнер или истребитель. Правда, в истребителе уши закладывает сильнее. В лифте же – совсем чуть-чуть. Но этого чувства вполне достаточно, чтобы пробудить воспоминания о том времени, когда я ничего не слышала. Когда я жила в тишине. Когда же это было? Почему-то я вспоминаю лес. Берёзовую рощу. Высокие изящные стволы белых деревьев тянулись ввысь, до самого неба. Кажется, я любила там гулять и рисовать. Но как это связано с полётами на истребителе?

Лифт останавливается, и меня медленно выносят в другой коридор, более просторный, но не такой светлый. По обеим сторонам коридора располагаются полукруглые двери кают. Почти как в Аркаме Два. Меня везут до одной из таких дверей. Затем идущий впереди меня человек набирает код на голографе, и дверь в каюту с лёгким шипением открывается. Мне кажется, я знаю, что находится в этой каюте: там постель, стол с голографом и экран-окно с ненастоящими деревьями.

Мои носилки вплывают внутрь, и я понимаю, что ошиблась. Белоснежные стены, приборы и капсула. Почти такая же, из которой меня только что извлекли. Носилки аккуратно приземляются в капсулу, и доктора подключают меня вновь. Вернее, просто ставят капельницу. На голову и на грудь мне больше ничего не надевают. Доктор говорит, что это временная мера – когда мой организм будет готов, меня переведут на нормальное питание, а затем, когда я полностью окрепну, мне придётся уснуть вновь, только в другой капсуле.

Я не знаю, зачем все эти манипуляции, а доктор не говорит. Я киваю в знак согласия и закрываю глаза. Я уверена в том, что всё происходящее крайне необходимо. Я не знаю, откуда у меня такая уверенность, но меня это не смущает.

Я не знаю, что такое карты. Я не знаю, что такое страх. Я не знаю, где я, и что со мной происходит. Кажется, я даже не знаю, кто я. Я ничего не знаю. Нет. Я знаю. Я знаю, что всё правильно, всё – как надо. Я, правда, не знаю, что такое это «всё», и что такое «надо». Но это и не важно. Моё знание, простое, интуитивное  знание – самое главное знание на свете. Я это знаю. И этого знания мне вполне достаточно для того, чтобы спокойно уснуть. Уснуть впервые в жизни. Уснуть сном без сновидений.

Через много часов, а может, и дней, я просыпаюсь. Рядом со мной доктор в защитном костюме. Он держит стакан воды и говорит, что мне уже можно пить. Я принимаю стакан и делаю маленький глоток. Вода словно нож режет внутренности. Морщусь и возвращаю ему стакан. Но человек отрицательно качает головой. Доктор говорит, что это нормально. Я должна заставить себя пить, должна перетерпеть боль. И я терплю. Потому что так надо. Пью, и с каждым глотком становится легче. Наконец, я чувствую вкус. Вода начинает доставлять мне удовольствие. Я улыбаюсь и говорю «спасибо». Доктор принимает стакан и говорит, чтобы я отдыхала. Он подходит к капельнице, хочет снова усыпить меня. Но я касаюсь его руки и прошу подождать. Человек спрашивает меня, что случилось? Я себя плохо чувствую после приёма воды?

– Нет, – я с наслаждением слушаю собственный голос. Я могу говорить. Вот чудо. – Я хочу спросить Вас.

– Спрашивай, – согласно кивает врач.

– Почему я ничего не помню?

– Тебя это пугает?

– Нет.

– Это самое главное. Всему своё время.

Врач вводит снотворное мне в вену, и я засыпаю. Когда я пробуждаюсь, меня вновь поят водой и спрашивают о самочувствии.

Через некоторое время мне дают кашу: белое безвкусное месиво. Врач говорит, что белковые каши содержат все необходимые для организма элементы и при этом легко усваиваются, что важно для неокрепшего организма. Со временем каши начинают сдабривать джемом. Самый вкусный джем – малиновый.

Наконец, врач сообщает, что мои внутренние органы полностью функционируют, и мне пора начинать учиться сидеть самостоятельно, не опираясь на спинку койки. Поначалу спина почти не держит меня, но постепенно я привыкаю к новому образу жизни. Когда я справляюсь с самостоятельным сидением, меня учат ходить. Сначала я просто стою у своей капсулы. Доктора аккуратно держат меня под руки, спине помогает корсет. Через минуту стояния мне становится невыносимо, и я падаю. На следующий день всё повторяется. Я не знаю, сколько проходит времени перед тем, как я делаю первый шаг. Кажется, меня учат держаться на ногах целую вечность. Мне больно. Очень больно. Но я терплю. Я иду по своей каюте, опираясь на костыли, а из глаз сами собой катятся слёзы. Врач говорит мне, что всё хорошо, что я большая молодец. Я научилась ходить.

Мне в каюту поставили стол, и теперь я ем сидя. Я самостоятельно хожу и мне почти не больно. Я начинаю делать простые физические упражнения. Но я ничего не помню. Каждый день я засыпаю сном без сновидений, и каждый день доктор говорит мне, что ещё не время. Ещё не время вспоминать.

Наконец, мне хватает смелости признаться себе и доктору, что мне стало страшно. Я наконец-то поняла то смутное чувство, преследовавшее меня в обрывках странных воспоминаний. Безмятежность и спокойствие уступили место волнению.

Врач согласно кивает и говорит: «Пора».

– Пора? – тихо переспрашиваю и чувствую, как сжимается сердце.

– Твои воспоминания скоро откроются тебе, – отвечает доктор мягко. – Поэтому тебе пора уснуть, только в другой капсуле.

– Тогда зачем меня будили?

– Тебя не будили, – качает головой врач. – Тебя создавали из сохранённого предками в Зале Памяти генетического материала: создавали твой мозг и твоё тело. Затем в течение года твоё тело готовили к функционированию. Сейчас тебя поместят в капсулу, которая посредством электростимуляции мышц и основных систем организма, позволит твоему телу оставаться в рабочем состоянии в течение длительного времени пребывания в анабиозе. До тех пор, пока капсулы не вернуться на Землю с орбиты.

От ужаса у меня начинает кружиться голова. Но я ничего не успеваю сделать: доктор вкалывает мне снотворное, и мир тает в белой пелене.

Белое ничто, всё же, лучше чёрного ничто сна без сновидений. Оно живое, пульсирующее. Мягкое и безмятежное. Если присмотреться внимательнее, среди белой пелены можно разглядеть неясные очертания. Если смотреть ещё внимательнее, очертания постепенно становятся чётче, ярче, насыщеннее. Наконец, я вижу перед собой стол. Напротив меня, за столом с голографом, сидит Аватар системы загрузочного обучения. На ней белое одеяние, она улыбается.

– Меня же отключили, – удивляюсь.

– Отключили, – соглашается она.

– Тогда почему я снова здесь?

– Чтобы вспомнить.

– Вспомнить? То есть, я могу спрашивать тебя о чём угодно? – удивляюсь.

– Конечно.

– Что такое карты?

– Карта – от греческого слова «картос», которое означает «бумага». В двадцать втором веке у этого слова было множество значений. Географическая карта, геологическая карта, голографическая карта…

Я начинаю смеяться. Аватар замолкает.

– Я знаю всё это? – спрашиваю. –   Всё то, что ты говорила о картах?

– Конечно знаешь.

– Тогда скажи мне, что такое карты, которыми играют в покер?

– Это игральные карты, – спокойно отвечает Аватар. – Игральные карты – это прямоугольные листы из картона или тонкого пластика, которые используются для карточных игр. Полный набор карт для игры называется колодой карт.

Я вновь смеюсь. Теперь мне хочется спросить, что такое покер, что такое игра и что такое картон. Я знаю, она мне ответит. Но её ответ пробудит во мне ещё множество вопросов. И так до бесконечности. Поэтому я не спрашиваю. Мне кажется, она здесь не для того, чтобы рассказывать о том, что такое тонкий пластик.

И тут я вспоминаю. Вспоминаю всё. Осознание, подобно ледяной волне, накрывает меня с головой. Каждая из прожитых жизней проносится передо мной, будто кинокартина. Но мои ли это жизни? Жила ли я их все?

Женщина в белом предлагает мне стакан воды, и я пью. Вода успокаивает меня, и я понимаю, что могу думать дальше.

– Каждого из вас подключали к «Скрижалям» для того, чтобы история осталась в вашей генетической памяти, – говорит Аватар бархатным голосом. Я обращаю внимание на то, что её голос – не мужской и не женский. Этот голос я так часто слышала в своих снах.

И я решаюсь спросить. Спросить, как мне кажется, самое главное.

– Загрузки были по-настоящему?

– Конечно.

 Дышу глубоко.

– То есть, мои воспоминания – это жизни, которые прошли в реальности, а не симуляции компьютерной программы?

Аватар чуть наклоняет голову набок.

– Что ты называешь «реальностью»? – спрашивает она.

Её вопрос обескураживает.

– То, что существует по-настоящему, – пытаюсь подобрать слова для своего ответа.

Женщина улыбается:

– Что значит «существует по-настоящему»?

Я замолкаю.

– То, что есть в материальной действительности, – тихо говорю. – То, что можно потрогать, ощутить, то, что существует само по себе и независимо от меня.

Кладу руки на стол и говорю Аватару, что, например, стол, за которым мы сидим, – существует в реальности. И она тоже может до него дотронуться. Следовательно, стол – объективно существующий предмет, существующий по-настоящему.

Аватар согласно кивает, дотрагивается до стола, и он исчезает. Теперь она сидит напротив меня. Аватар мягко улыбается, а я от потрясения не могу говорить.

– Как ты думаешь, этот стол существовал в реальности или являлся симуляцией?

Я пытаюсь совладать с нахлынувшим чувством ужаса. Я видела стол, я даже трогала его. Он был здесь, передо мной, мгновение назад. Но теперь его нет, он исчез. Растворился. Был ли он? Существовал ли?

– Он существовал в реальности, – нерешительно предполагаю я.

– Почему ты так решила?

– Потому что я его чувствовала. Он точно был здесь, передо мной.

– Ты чувствовала загрузки?

– Да.

Белая женщина смотрит на меня и улыбается. Её улыбка истинна, и кажется мне, что она светится. И тут я понимаю. Понимаю то, что не могу выразить словами, ибо слова уничтожат само понимание.

Кажется, я плачу.

– Третья Мировая Война тоже была? – вопрос вырывается у меня сам.

– Тоже.

– И эта война почти уничтожила Землю?

– Да.

Перевожу дыхание. Аватар терпеливо ждёт.

– Зачем всё это было в загрузках? Все эти ужасы... – спрашиваю тихо.

– Чтобы вы вспомнили друг друга. Чтобы вы вспомнили Бога.

Ответ меня поражает.

– Бога? Но истории... даже сами «Скрижали» были созданы людьми!

– Кончено, всё создали вы сами.

– Тогда при чём здесь Бог?

– Ничего не совершается без Его ведома.

– Если Он допустил такое, тогда Он отвернулся от нас.

– Он никогда не отворачивается.

– Но тогда почему Он позволил всё это?

– Позволил – что?

– Страдания. Несправедливость. Смерть.

– Только потому, что это выбрали вы.

– Мы это не выбирали.

– Нет, вы выбрали.

– Я не понимаю….

Я пытаюсь вспомнить, чтобы понять, но воспоминания ускользают от меня. Чем сильнее я пытаюсь сосредоточиться на переживании прошлого, тем более размытым оно становится. Но я вновь и вновь силюсь прорваться сквозь пелену белёсого тумана к своим воспоминаниям, пока, наконец, я не вижу картину будто из сна.

В том сне мне очень страшно идти к миротворцам. Но я говорю Рустаму, что надо попробовать пройти отбор вниз, ведь это правильно. Я говорю любимому, что нельзя упускать возможность. Но я ведь чувствовала, я знала, что такой выбор совершать нельзя... Почему я не послушала голос своей души?

Во сне, в котором я была художником, во сне, когда я жила в тишине... Я сама забрала документы из художественного училища. Я сама не разрешила себе творить. Я сама решила, что никогда не буду принадлежать миру. Я сама ушла из кафе с большими окнами.

Вспоминаю время, когда мечтала телепортировать сознание. Мои теории легли в основу того, что сейчас происходит со мной. Невероятно. У меня получилось! И тут я делаю ещё одно важное открытие: в ту пору я сама выбрала не лечить свою болезнь. Меня сковывает ужасом.

Я сама выбрала войну. Я сама поднимала пистолет. Это я убила Сару, Ханаана и ещё многих, очень многих погубила я, когда была пилотом... Когда летала выше облаков.

Слёзы душат меня. Я не выдерживаю и позволяю рыданиям вырваться из груди. Осознание собственной свободы становится невыносимым.

– Но даже если и так, то почему Он позволил нам так с собой поступить? – шепчу сквозь потоки слёз.

– Потому что Он – Создатель.

– Но разве Он не управляет всем сущим?

– Конечно управляет. Он – Творит. И вы тоже можете творить. Например, счастье.

– Мы пытались.

– Вы даже не пробовали. Поэтому новый человек должен иметь запас памяти выживания.

– Память выживания?

– Да, самые сильные переживания. Переживания, которые могут побудить задуматься о счастье или дерзнуть испытать его. Вы их называете «страдания».

– Но как страдания могут принести счастье?

– Страдания заставляют просыпаться.

– Просыпаться?

– Да, просыпаться: осознавать себя и свою жизнь.

– Разве я сейчас не осознаю себя?

– Нет.

– Я не согласна.

– Хорошо. Где ты?

Я окидываю взглядом светящуюся комнату. Не представляю, где такое может находиться.

– Не знаю, – отвечаю растерянно.

– Кто ты?

Задумываюсь. Почему-то мне кажется, что мои воспоминания принадлежат не мне. Словно череда картин из чужих историй, которые я неведомым образом чувствую. Но, несмотря на это странное чувствование не моих картин, везде, в каждой есть я. Я ощущаю себя. Я чувствую себя. Даже сейчас. Но кто я?

– Не знаю, – признаюсь.

– Как ты можешь осознавать себя, если даже не знаешь, кто ты, где и зачем ты находишься?

– Я не знаю. Но я чувствую, что я – это я.

– Ты чувствуешь, но не осознаёшь. Если бы ты осознавала, тебя бы здесь не было.

– Почему?

– Потому что ты бы пробудилась.

– Это всё – сон?

– И да, и нет.

– Я не понимаю. Тогда это реальность?

– И да, и нет.

– Я не понимаю.

– Всё зависит от того, что ты выберешь. А выбор зависит от твоей осознанности. Чем она выше, тем яснее понимание происходящего.

– Я всё равно не могу понять тебя.

– Поймёшь. Со временем. Для этого и нужны страдания. Чтобы чувствовать и осознавать одновременно.

– А чтобы страдать, нужно жить, верно?

– Верно.

– И чтобы прийти к счастью и осознанию, нужно жить, верно?

– Верно.

– Тогда зачем Вселенная, зачем Бог позволяет губить созданную Им жизнь?

Белоснежная женщина качает головой и устало вздыхает. Она с грустью смотрит на меня, а я переспрашиваю:

– Для чего?

– Чтобы ещё раз начать сначала.

– Ещё раз?

– Да, ещё раз. И ещё, если потребуется. И так до бесконечности, пока существует эта Вселенная. Пока существуете вы.

– Так кто же мы?

– Вопрос поставлен не верно.

– Тогда, кто ты?

– Я – твоё отражение.

– Кто я?

– Ты –  Единая Версия Абсолюта человеческого сознания. Ева.

– В скольких версиях я существую?

– Твоих версий бесконечное количество – столько, сколько миров во Вселенной.

– Зачем я существую?

– Чтобы жить.

– Зачем жить?

Ангел улыбается и смотрит на меня, как на неразумного ребёнка.

– Жизнь – фундаментальное свойство Вселенной, – говорит он. – Этот вопрос равен вопросу о смысле существования всего бытия.

– На этот вопрос нельзя получить ответ?

– Можно. Только ты его не поймёшь.

– Я хочу его услышать.

– Смысл жизни – жить. Смысл бытия – быть. В этом и есть самая великая, самая простая, самая непостижимая тайна.

11.png