11.png

Роман-эпопея

6.

 

Кто не понял своего прошлого, вынужден пережить его снова.

Будда.

 

Кабинет из красного дерева выполнен с дорогой простотой нового модерна. Барон восседает за столом в кожаном кресле, как монарх. Он сидит напротив окна, отчего контрсвет окружает его светящимся ажуром. Старик смотрит на меня пристально, хищно. Как коршун. Я про себя его так и называю – Коршун. Не по имени и не по титулу, а по качеству. Коршун складывает руки у подбородка, упираясь локтями в зелёный бархат стола.

– Граф, как Вы думаете, – его голос чёток и резок. Если бы хищные птицы разговаривали, они бы обладали именно таким голосом, – что является первейшей необходимостью для всякого живого существа?

Я с удивлением смотрю на барона. Менее всего я ожидал от нашей встречи беседы такого рода. Растерянно пожимаю плечами и выдвигаю предположение, что, наверное, инстинкт самосохранения? Коршун улыбается и отрицательно качает головой. Он предлагает подумать ещё. Продолжение рода? Барон говорит: не верно. Его зоркие глаза с любопытством смотрят на меня. Отмечаю, что ещё не встречал таких, как он. Старых телом, но живых душой. В наше время дух чахнет раньше тела. Как, например, у меня. Может поэтому я не знаю, что ответить. Спрашиваю, даже с некоторой робостью: может, власть? Коршун устало вздыхает и говорит, что данное предположение ближе к истине, но, всё же, вновь не верно.

– Мне показалось, что вчера Вы поняли истинный смысл игры в покер, – говорит.

Он говорит с полуулыбкой, и я не могу понять, серьёзны ли его слова, или же он таким странным образом насмехается надо мной.

– В покер? – переспрашиваю. – Вы же только что спрашивали меня о цели бытия живых существ?

– Верно, – соглашается старик и медленно кивает. В этом жесте – я, его ученик, правильно решил часть предложенного уравнения. – Про покер – вопрос, так сказать, наводящий.

– Тогда я не знаю ответа.

Коршун смеётся. Немного сипло, властно, но не надменно.

– Вы, граф, меня удивили, – говорит барон и кладёт руки на стол. Он разглядывает свои украшенные перстнями пальцы, будто впервые видит. –  Но Вы сами должны ответить на этот фундаментальный вопрос, – он выдерживает многозначительную паузу и поднимает на меня взгляд. – Я вам помогу. Буду задавать наводящие вопросы, ответы на которые приблизят вас к пониманию моего главного вопроса.

Я соглашаюсь. Барон откидывается в кресле, прищуривается, наклоняет голову набок.  Точно птица.

– Скажите граф, Вы бывали счастливы? – старик во фраке складывает руки в замок.

Я уже не удивляюсь, мне становится интересно. Редкое для меня явление. Был ли я счастлив? Никогда. Моя жизнь даже у меня самого вызывает отвращение. Наверное, великий грех так думать. Но ещё грешнее поступать так, чтобы потом надобно было так думать.

Я родился в богатом имении, у меня было всё. Деревни, крестьяне, слуги. Титул графа. Лучшее образование и красавица-жена. Сейчас, в зрелом возрасте, я думаю, что такой удел – самое страшное, что может случиться с человеком. И не потому, что деньги приносят зло. Нет. Деньги – это не зло. И богатство – не зло. Быть богатым – не грех, это даже хорошо. Родиться богатым плохо только потому, что имея всё, не к чему стремиться. Душа чахнет от того, что знает, что у неё уже есть всё. Уже есть. Наверное, чтобы получить от такого положения истинную благодать, нужно родиться мудрецом. Только в таком случае богатство материальное может приумножить богатство духовное. Для мудреца богатство – путь к ещё большей мудрости. Богатый и мудрый отец семейства может дать лучшее образование своим детям, оградить от невзгод женщин. Окружить заботой дом. Купить новое имение, открыть мануфактуру. Мудрец, путешествуя, может познать Божий мир. Построить храм, школу. Но я родился глупцом. Я должен был родиться в бедности, и тогда, идя к заветной цели, я, наверное, стал бы подлинно богат.

У меня цели не было. Вернее, она была, но заключалась в том, чтобы как можно качественнее предаваться удовольствиям. Чтобы развеять съедающую душу скуку и тоску. Когда не стало батюшки, единственного человека, которого я боялся, я совсем позабыл Бога. Я не разорился, как это бывает с лихими баринами моего сорта, нет. Моё наследство было слишком велико, чтобы его так быстро промотать.

Я мечтал о грандиозном, захватывающем, но отец никогда не поощрял моих амбиций. После учёбы я хотел остаться в полной удовольствий столице, но батюшка заставил меня вернуться в имение. Заставил жениться. Сейчас я думаю, что мне просто не хватило духу пойти против воли отца, который пригрозил за неповиновение лишить меня наследства. Батюшка знал нрав своего единственного сына и боялся того, что я потеряю голову от соблазнов высшего света.

Женили меня на девушке домашнего образования, дочери вдовы соседнего помещика. Она была богатой, красивой и набожной, а оттого до крайности скучной. Я считал её устремления и помыслы недалёкими. Через некоторое время умерла её мать, моя свекровь, и владения жены отошли ко мне, потому что моя жена была единственной дочерью в семье. Когда умер мой отец, я остался единственным наследником и хозяином обоих имений. Неслыханное богатство. И тогда я пустился во все тяжкие. Я полагал, что ничего грандиозного в моей жизни не произошло, и уже не случится. Единственным выходом из томительного бытия мне виделись удовольствия – то, что пробуждало во мне хоть какие-то чувства. Я с трудом держался все эти годы, и, стыдно признаться, смерть родственников принесла мне только облегчение – теперь я мог делать всё, что хотел. А хотел я свободной, разгульной жизни. Порой, я напивался так, что в нетрезвом уме поднимал на жену руку. Я изменял жене, говорил ей то, что говорить никак нельзя. Поступал мерзко и подло. А когда родилась наша дочь... Я доходил до крайнего помешательства от криков ребёнка и новых проблем. Даже подумать боязно, как моей семье жилось со мной. Их страдания были настолько велики, что небеса стали их освобождением. А я так и остался, как призрак, на этой бренной земле.

Это случилось через год после рождения дочки. Я не выдержал домашних забот и уехал жить в город. Я не мог больше слышать крики младенца по ночам, а днём выслушивать наставления своей матушки, которая души не чаяла в моей жене. Снял роскошную квартиру в самом центре и окунулся с головой в светскую жизнь. У меня появилось много друзей и даже две прекрасные дамы. Красавицы, которым хватало ума делать вид, что они не знают друг о друге. Поступило предложение о вполне недурственной службе в городском управлении. Должность сулила новые связи и, возможно, переезд в столицу. Мне казалось, что я даже стал испытывать нечто вроде счастья. Но однажды вечером мне принесли письмо, в котором говорилось, что моё родное имение постигла беда. Сгорел дом, а вместе с ним погибли и все мои родные. Для меня это было крахом. Я думал, что не любил их, мне было тошно с ними. Мне казалось, что они совершенно скучны в своих ежедневных хлопотах и заботах. Скучны до отвращения. Я был уверен, что мне нет до них никакого дела, ведь они столько лет мешали мне, и именно из-за них я не совершил свои грандиозные планы. Как же я ошибался... Видя мою ужасную натуру, Господь сжалился над моими родными, которых я никогда не замечал. Я возненавидел себя со всей возможной неистовостью. Причина их гибели – я, а не огонь. Это кара Господняя.

Я вернулся домой. Вернулся на пепелище. Никто не мог толком объяснить мне, как это произошло – как сгорел дом, и почему никто не выжил. Кажется, это случилось ночью.

Только один крестьянин сказал, что он увидел пожар, когда возвращался из своей деревни, которая располагается по другую сторону реки. Крестьянин спускался с холма, что высится за берёзовой рощей, и увидел огненное зарево. Он крайне испугался и побежал, но, пока он бежал к имению, пожар неведомым образом потух. Крестьянин застал лишь догорающее пепелище и таких же растерянных людей вокруг.

Я не мог трезво мыслить. Злость и ненависть к себе самому душили меня. Я велел отстроить дом заново, точно таким же, каким он был, а сам уехал жить в имение покойной жены.

Оставшись один, я напивался до беспамятства, избивал слуг, насиловал дворовых девок, плакал, погружался в опиумную пучину публичных домов, с трудом трезвел и вновь начинал сначала. За мной закрепилась слава безумного богача. Меня перестали признавать в обществе. Когда моя жизнь стала совсем невыносимой, я решил уехать. Я хотел сбежать от стен поместья, которые помнили все мои деяния. Я хотел сбежать от своего сумасшествия, от вечного мрака собственной души. Ведь для самого страшного греха – наложить на себя руки – у меня не хватало духу.

Я отправился не в столицу, я отправил себя в добровольную ссылку на север. Тогда я ещё путешествовал на экипаже. Через некоторое время, благодаря одной встрече, я пришёл к выводу, что странствовать таким образом слишком громоздко, и стал брать лошадей. Но тогда я ещё не знал, что не вернусь. Не знал, что моей дороге не будет конца. Я ещё жил как граф. Со мной отправился даже слуга. Мы остановились в небольшой деревеньке, которую окружали высокие сосны. Дорога, что вела к ней, была ухабистая, лошади всё время вязли в снегу. Долго в той деревне я не прожил: там нечего было делать. Но я запомнил одного слепого калеку, который жил при храме. Он был весь обросший, с чёрными, как смоль, кучерявыми волосами. Внешности странной: ему можно было дать как двадцать лет, так и половину века. Юродивый всё время улыбался. Нормальный человек не может всегда улыбаться, тем более слепой и нищий. К тому же, калека всё время ходил босым. Даже по снегу. Поэтому в деревне его так и называли – Босой. Иногда, правда, величали его и по болезни – Слепой. Настоящего имени юродивого не знал никто. Слепой мёл в церкви пол, и за это его там кормили. Когда я уезжал, Слепой подошёл ко мне. При ходьбе калека заваливался налево, будто у него одна нога была короче другой. Наверное, так и было. Он подковылял к моему экипажу и постучал в окно. Я отворил дверь. Спросил небрежно, что тебе? Медник? Он отрицательно покачал головой и уставился на меня своими невидящими глазами. Мне сделалось не по себе. Но Слепой улыбнулся и спросил меня, знаю ли я, почему он без обуви ходит? Его вопрос меня удивил, но я ответил ему, сам не знаю зачем. Я сказал, что представить не могу, почему он не носит сапоги. Слепой рассмеялся, облокотился на свою ходовую палку и сказал, что таким образом он чувствует землю, так он видит. А вот ты, говорил, барин – слепой, хоть и здоровый глазами. Ты ничего не видишь и не чувствуешь. Потому, как если бы ты чувствовал, ты бы понял, почему я обуви не ношу. Он помолчал и с грустью добавил, что ему меня крайне жаль, ведь я предписал себе наказание, но даже его отбыть боюсь я; Слепой сказал, что я свою жизнь даром проживаю. Даром жить проживать – грех самый великий из самых великих грехов.

Я разозлился на него, оттолкнул и велел кучеру ехать. Слепой едва не упал, но продолжал улыбаться. Я видел в окно его блаженный лик. Лик, который пробудил во мне лишь ненависть: как он посмел так обращаться ко мне, к человеку знатного рода? Он, юродивый слепой?

Спустя некоторое время я оставил экипаж и отпустил слугу. Одна особа, цыганка, посоветовала таким способом бороться с душевной болезнью. Она говорила, что телесные неудобства могут открыть путь к исцелению духа. Я тогда пребывал в таком отчаянье, что поверил ей. Вначале было очень тяжело ехать верхом: с непривычки всё тело болело. К тому же дождь, ветер, снег или палящее солнце делали мой путь ещё невыносимее. Порой, я думал, что это бессмысленное занятие – пытаться обрести покой таким экстравагантным способом. Меня злило всё. Я ненавидел голубое небо и проклинал ветер. Но больше всего я ненавидел себя. Слова Слепого о том, что я даром свою жизнь проживаю, преследовали. Бывало, я поворачивал назад, возвращался на несколько вёрст. Но каждый раз я решал продолжать странствие: я не мог вернуться. Я никогда не смогу жить в своём имении, полном призраков и воспоминаний. А покупать новое я ещё не был готов. Ведь я даже не знал, что с ним делать. Я ничего не хотел и ничего не чувствовал. Душевная мука сменилась душевной пустотой и злостью на весь белый свет. Я роптал даже на Господа, сотворившего меня таким чудовищем.

Все города, деревни, трактиры на моём пути, все они были на одно лицо. Безрадостные. Грязные. Никакие. И я нигде не находил покоя.

Так я добрался до моря. На лошади, в дорожном плаще и с сумкой, в которой были только деньги. С ними я никак не мог расстаться. Да и вряд ли когда-нибудь смогу. Правда, тратить я стал гораздо меньше. Я просто осознал, что много вовсе и не надобно для жизни. А надобно – лишь чуть. Надобны лишь пища, лошадь да кров ночью. На такую жизнь моего наследства хватило бы на несколько поколений. Когда-то у меня были театры и балы, игорные и публичные дома. Я не стыдился своей дурной репутации и не скрывал предпочтений от молодой жены. Она страдала, на неё с жалостью смотрели в обществе, но я ничего не чувствовал. Я не любил её, да и сейчас, чего таить, не люблю. И как не чувствовал ничего, так и не чувствую.

Но когда я впервые увидел море... Оно отозвалось в моей грешной душе. Я не знаю, как описать сие странное чувство. Будто внутри что-то ожило. Появилась надежда. Правда, не знаю, на что. Я стоял и смотрел на безбрежные воды, которые сливались с небесами на горизонте. Я стоял и смотрел, и вдыхал полной грудью солёный свежий бриз. Я стоял и смотрел, как садится солнце, смотрел, как мир окрашивается в золотые цвета. Я стоял и смотрел, как зажигались первые звёзды на безоблачном летнем небе. Я тогда подумал, почему я раньше не смотрел на небо? Но я никогда ни на что не смотрел.

Когда на следующий день я вновь пришёл на берег, я ничего не почувствовал. Ничего. Опять. Море было по-прежнему прекрасно, но моя душа была по-прежнему мертва. Я даром проживал свою жизнь, прав был Слепой.

Я смотрю на барона сквозь историю своих дней и говорю, что, кажется, я никогда не был счастлив. Никогда.

– И в чём же причина, граф? – спрашивает Коршун.

Рассказывать свою историю мне стыдно. Хотя, быть может, он её знает. Но выразить одним словом причину своего несчастья я не могу. Думаю, причина страданий – во мне, в моём существе. Причина в том, что я сотворён таким ничтожеством, которое не умеет любить.

Коршун отрицательно качает головой:

– Вы позволите мне ответить за Вас?

Киваю.

– Счастье требует усилий.

Он смотрит на меня пристально. Я жду продолжения. Но барон молчит. Нахохлился.

– Это Ваш ответ? – спрашиваю.

Коршун кивает. И молчит. Я возражаю, говорю, что страдаю я из-за своих грехов и только. Старик усмехается, но без зла. Выражение его лица словно говорит о том, что я всё никак не могу понять некую простую истину.

– Это следствие, – молвит. – Следствие первоосновы, которая и сделала Вас таким. Правильно Вы говорите, Вам не к чему было стремиться. Вам незачем было рисковать и тратить свои силы. Вы привыкли беспечно жить. И именно в этом кроется то глубинное, что сотворило Вашу безрадостную жизнь. Именно оно толкнуло Вас к безумию. Оно, а не Ваша натура. Душа любого человека по определению чиста.

Теперь моё время немного помолчать. Право, я и сам частенько задумывался об этом. Но в этих размышлениях я всегда приходил к тому, что существуют и благие примеры жизни графов и князей.

– Наверное, чтобы получить от такого положения истинную благодать, нужно родиться мудрецом, – говорю.

Барон разводит руками.

– Наверное, – отвечает. Коршун опирается на стол и заговорщицки на меня смотрит. – Граф, как Вы думаете, что могло бы сделать Вас счастливым сейчас?

Вздыхаю: этот вопрос ещё сложнее. Способен ли я испытать нечто подобное счастью? Едва ли. У меня был шанс исправить своё незавидное положение. Обрести любовь. Но я испугался.

В то время я уже странствовал на лошади. Останавливался в постоялых дворах на ночь-две и пускался в путь. Но ту самую гостиницу я не забуду никогда. Вспоминаю всё так явно, будто это происходит сейчас. Сейчас, в этот самый момент.

Я спускаюсь на первый этаж постоялого двора, завтракать. Деревянные почерневшие половицы скрипят, пахнет выпечкой. Сажусь за стол, и хозяйка, крепкая розовощёкая дама, приносит мне кувшин молока и дымящийся хлеб. Она улыбается и спрашивает, что ещё угодно мне. Я прошу яичницу, она кивает и удаляется на кухню. Кроме меня обедает ещё господин во фраке. Читает. Лишь раз взглянул на меня, брезгливо. Кивнул для приличия и вновь устремил взор в газету. Господину немного больше сорока, он гладко выбрит и, судя по всему, очень богат. Служанка, не менее крепкая, чем сама трактирщица, ставит ещё приборы рядом с ним. Наверное, деловая встреча. Или дружеские посиделки процветающих господ. Сейчас к нему придёт какой-нибудь граф или барон, они раскурят трубки, и с умным видом будут обсуждать важные дела. Политические новости и сплетни высшего общества. Когда-то всё это интересовало и меня. Поговорить о положении дел на бирже. Дискутировать на тему ценных бумаг какой-нибудь мануфактуры. Перемолоть косточки молоденькой барышне, которая за хорошее наследство продалась старику, или поговорить о новом горе-ухажёре замужней графини, которого её муж вызвал на запрещённую дуэль. Или посудачить о разорившемся бароне, что теперь за долги распродаёт имения. И в конце всего этого добавить пару слов о том, что табак уже не тот, да и вино с каждым годом всё хуже. Меня ещё спрашивали о развлекательных заведениях, в чём я действительно знал толк. Но сейчас... Я даже рад, что щёголь за соседним столом не считает меня за человека. Ведь теперь мне нечего сказать ему.

Дверь трактира открывается, я оборачиваюсь, и... Она ступает с таким великолепным изяществом, на ней кофейное кружевное платье. Маленькая шляпка с тюлем. Она не смотрит на меня. Она садится напротив того господина и снимает свою шляпку. Её кудрявые пепельные волосы падают на плечи. Она лёгким движением руки откидывает прядь назад и складывает руки у подбородка. Изящные кисти украшают шёлковые перчатки в тон платья. Не поднимая головы, мужчина ей что-то говорит, и она отворачивается. Почему-то мне кажется, что она плачет. Я даже не вижу её лица, но будто чувствую её. Наверное, я так пристально на неё смотрю, что она оборачивается на меня. Она смотрит на меня всего мгновение, но этого мгновения вполне достаточно. Она почти сразу отводит взгляд: я же в лохмотьях, я – бедный бродяга. Не ровня ей. Господи, я же, кажется, граф... Или нет? Наверное, уже нет.

Мне приносят яичницу, а я не могу пошевелиться. Я всё ещё смотрю на неё. Я её не знаю. Впервые вижу. Но чувство такое, будто знал её всегда. Эта горделивая осанка. Изящный поворот головы. Тонкие печальные руки. Пепельные волосы. Боже. Я не знаю, как такое возможно, но мне кажется, я её уже видел. Не в жизни, нет. А где-то ещё. Наверное, во сне. Я же никогда не был романтиком... Тем временем ей приносят еду, и она принимается за обед. Я ловлю её каждое грациозное движение. Я совсем позабыл о завтраке.

– Это мадмуазель София Аверкамп, – говорит мне на ухо служанка, толстая такая баба, и я невольно вздрагиваю. Я даже не заметил, как эта дородная дама подошла ко мне. – Негоже, сынок, так пялиться на замужнюю даму.

– Этот скверный тип – её муж? – спрашиваю, позабыв о приличиях. Баба давит в себе смех и говорит, что этот, скверный, как я выразился, тип – богатейший барон. А она – дочь немецкого графа, его жена. Баронесса. Так что, служанка потрепала меня по плечу, мне даже думать не о чем. Я не стал говорить ей о том, что тоже имею и титул и деньги, при чём не меньшие, чем у барона. Я просто киваю, а служанка, продолжая лыбиться, удаляется на кухню.

Я быстро ем и иду в город. Нахожу лучшего цирюльника и портного. Захожу в магазин одежды и в банк. Беру экипаж и вновь являюсь в постоялый двор. Поднимаюсь в свою комнату и подхожу к зеркалу. На меня смотрит вполне приличный мужчина лет тридцати пяти в платье джентльмена. Гладко выбритый и стриженный по последней моде. Я смотрю на себя и думаю: какого чёрта? Ведь теперь меня вновь будут принимать за добропорядочного господина. Зачем? Из-за женщины, которую я не знаю? Боже правый, я сошёл с ума. Это какое-то помешательство.

Сажусь на постель и обхватываю голову руками. Я планировал сегодня покинуть город, вон, даже мешок не разобрал. Хотел отправиться на лошади, но меня вновь ждёт экипаж.  Кучер. Обещали прислать слугу. Пару сшитых на заказ костюмов. Боже правый. Это слишком. Надо отобедать и ехать прочь, как можно дальше. И как можно быстрее.

Спускаюсь вниз и прошу хозяйку скорее приготовить мне обед. Поначалу она не узнает меня, но когда понимает, что перед ней тот самый бродяга с длинными волосами, охает и хватается за сердце. Так Вы – барин, говорит, титул, небось, имеете...  А я с Вами так неподобающе обходилась... Я сама, говорит, буду обслуживать Вас сегодня. Я улыбаюсь и отвечаю, что всё нормально. Готовит она замечательно. Мне нужно уехать как можно скорее. Она молча кивает и уходит на кухню.

Я остаюсь в трактире один, что меня радует. Молю Бога, чтобы баронесса не являлась. Хозяйка держится со мной почтительно и неловко, расставляет приборы. Замечаю, что мне нравилось больше, когда она со мной общалась. Но трактирщица настолько обескуражена собственной ошибкой по поводу моей персоны, что неуклюже накрывает стол и постоянно извиняется. Я стараюсь оставаться спокойным, ведь приготовление обеда по этой причине непозволительно затягивается. Надо было ехать голодным и зайти по дороге в какую-нибудь харчевню. Наконец, трактирщица приносит еду вместе с новой порцией извинений, и я спешно принимаюсь за обед. Ем и думаю о том, какую же глупость я едва не совершил. Отдам своё новое платье первому встречному, а экипаж оставлю хозяйке. Через пару месяцев я вновь стану бродягой. Странное дело, но в шкуре цивилизованного человека я вдруг почувствовал себя нагим. Быть незаметным мне нравилось куда больше.

– И зачем Вы это сделали? – я даже вздрогнул от неожиданности. Поднимаю глаза: она сидит напротив и грустно на меня смотрит. Как так получилось, что я не слышал, как она села рядом?

– Простите, – говорю, пытаясь скрыть волнение. – Но я Вас не понимаю.

Она вздыхает. Но не томно, как обычно вздыхают барышни высшего света, а устало.

– Зачем Вы сделали с собой это, – она кивает, указывая на моё новое платье. – Плащ и длинные волосы были куда лучше.

Вот это смелость.

– Я, право, не знаю, что ответить Вам, – растерянно пожимаю плечами. Таким образом я ещё не беседовал с дамами.

– Правду, – отвечает баронесса чуть ли не с вызовом. – Я же видела, как Вы смотрели на меня сегодня утром.

– Простите за мою наглость, – меня одолевает стыд, и я отвожу взгляд.

– Боже правый! – восклицает она. – Неужели и Вы тоже?

Моё сердце колотится. Кровь стучит в висках. Я вновь смотрю в её синие глаза, в которых столько отчаянья, что не передать словами.

– Как мне загладить свою вину? Ваш муж то...

– Довольно! – она обрывает меня. – В этом чёртовом мире никто, никто не живёт по сердцу! И поэтому здесь одна скорбь.

Я хочу ей ответить, но она вновь останавливает меня. Мы, шепчет, мы все – уже в аду, понимаете? Другого ада нет, кроме того, что строим сами мы.

Она поднимается, а я, переступая все границы, беру её за руку и в полном бреду шепчу, что она меня очаровала. Баронесса опускает на меня лукавый взгляд.

– Так скажите, зачем Вы это с собой сделали?

– Я думаю, Вы уже догадались.

Она убирает свою руку из моей и грустно смеётся.

– У Вас не хватает духу сказать мне правду, – она качает головой. – Вы, право, меня разочаровали.

– Разочаровал? Мы даже не знакомы.

– Когда я Вас увидела, то подумала, что Вы – настоящий человек. Искатель. На Вашем облике – печати разных стран, про которые я лишь читала в книгах. Я мечтала путешествовать, но я – только женщина, и выбор в нашем мире – не мой удел. Я подумала, что Вы умеете говорить правду. Подумала, что Вы умеете жить. Но я ошиблась. Вам даже не хватило духу сказать, что Вы поменяли свой облик ради меня. Можете считать меня слишком самоуверенной, но себе Вы не соврёте. Видите? Я сказать могу. А Вы – нет. Поэтому Вы меня разочаровали. Вы оказались таким же трусливым болваном, как и мой муж.

Я не могу выдавить и слова. Я обескуражен: никогда не мог подумать, что знатная дама может быть настолько... Даже я, прожжённый кутейник, не могу подобрать слова. Невразумительной? Импульсивной? Откровенной? Невоспитанной? Я сижу и смотрю на неё, как самый настоящий болван. Ведь я действительно не тот, за кого она меня приняла. Я знаю, правда разочарует её ещё больше. Поэтому я отвечаю ей, что она права. Я надел костюм и постригся ради неё. Баронесса продолжает грустно улыбаться и наклоняет голову набок. Изящно так. Её тонкая шея образует плавный изгиб. Такой грации, грации в каждом движении, я ни у кого не встречал.

– И бежите Вы от меня, верно? – спрашивает она грустно. – Ваш экипаж стоит у входа.

Я молча киваю.

Она вдруг опирается на стол обеими руками и испепеляющим взором смотрит мне в глаза. Я нахожусь в таком смятении, что даже забываю о том, что дамам так себя вести совершенно неподобающе. Мне становится за неё неловко. Вдруг всё это безобразие увидит её муж?

– Так бегите, граф, – шепчет она на выдохе. – Бегите как трусливый пёс от своего счастья как можно дальше. Ведь так принято в обществе, да?

Она выпрямляется и смотрит на меня как королева, сверху вниз. У меня в голове самый настоящий хаос. Я не понимаю, что происходит.

– Вы меня не знаете, – я хочу обрести под ногами ускользающую почву. – Вы говорите с самым страшным созданием Господа. Вы не можете представить себе те грехи, которые я совершил.

Теперь она смеётся на весь трактир. Я оглядываюсь: одни ли мы. Одни. Она этот непроизвольный жест замечает и смеётся ещё громче. Впервые в жизни мне становится стыдно не за себя.

– Я не могу представить Ваши грехи? А Вы мои, значит, представляете?

– Нет, но...

– Правильно, нет, – отвечает она громко. – Так не беритесь составлять своё мнение о том, чего не знаете. Вы не знаете мои грехи, а я не знаю Ваши. Может, я – самая ужасная убийца? И в этом случае Ваши грехи и не грехи вовсе?

– Прошу Вас сердечно, не надо так громко, – обращаюсь к баронессе, заметив, что за действием уже наблюдают трактирщица и пара служанок. Но баронесса, будто назло, ещё сильнее смеётся. Она говорит, что я настолько глуп, что наблюдающие за нами половые волнуют меня куда более, чем её откровение.

– Сударыня, я, право, не понимаю Вас, – я всё ещё надеюсь, что происходящее как-нибудь разрешится. – Чего Вы хотите от меня?

– Прошу извинить мою жену, – слышу мужской голос и оборачиваюсь: позади меня стоит тот самый барон. Он хмуро смотрит на баронессу, которая взирает на него гордо вскинув подбородок. Всё ясно. Я – лишь пешка в их семейной ссоре. И чем скорее я покину трактир, тем лучше. – Она у меня слишком... эмоциональная.

– Всё хорошо, – говорю я и поднимаюсь. – Я уже ухожу.

Я выхожу из-за стола, стараясь не смотреть на баронессу. Кланяюсь барону, приношу ему свои извинения, сам не зная за что, и как можно скорее иду на улицу. Хвала Господу, баронесса вслед ничего не говорит.

На улице ливень. Кучер подбегает ко мне с зонтом, хочет его раскрыть, но я быстро сажусь в экипаж. Вещи уже ждут меня. Приказываю кучеру ехать. Я всё ещё в таком смятении, что даже не могу назвать адрес. Говорю: просто по городу. Там решим.

Смотрю в окно и не вижу мира. Бытие застилает пелена дождя, в которой я вижу печальный лик баронессы... Пытаюсь унять во всём теле дрожь. Я даже не знаю её имени. Но её взгляд... Пронзительный, грустный и надменный одновременно. Будто ей доступна некая тайна, тайна неподвластная остальным. И это её знание сводит её с ума. А её грация... Пепельные волосы. Синие глаза. Тонкие изящные изгибы. Господи. Я никогда её не забуду. Никогда не забуду нашу странную встречу. Это мгновение откровения. И чувство, будто я что-то совершил не так. Впервые я чувствую, что действительно ошибся. Боже правый... Я чувствую?

Может, остаться в городе? Остановиться на противоположном конце и отправить баронессе письмо? Какие глупые мысли, она же замужем.

Я прошу кучера довезти меня до одного трактира, который располагается недалеко от города. Плачу ему месячное жалование и дарю экипаж. Забираю одну из трёх запряжённых лошадей, а двух передаю ему. Пожилой извозчик смотрит на меня, будто на чумного. Тогда я сам беру свои вещи и улыбаюсь ему. Говорю, что он свободен и иду в трактир. Иду под дождём. С трудом удерживаюсь от соблазна снять комнату и прошу обед. Ведь я так и не смог поесть.

Быстро ем, прошу собрать провизию в дорогу и вновь пускаюсь в путь. Трактирщик пытается меня остановить: ведь на улице непогода. Нельзя ехать в такой ливень. Но я пришпориваю лошадь. Я очень боюсь того, что у меня не хватит духу, и я поверну обратно. Пусть лучше будет воспаление лёгких. Ведь я всё ещё вижу её синие, как вечернее небо, глаза. И пепельные волосы. Она смотрит на меня, как королева, а я, как последний трус, бегу. Бегу, как можно дальше.

Я смотрю на барона и говорю, что я отказался от всего, что могло бы сделать меня счастливым. Коршун отрицательно качает головой. На его вопрос я так и не ответил. Что могло бы сделать меня счастливым вопреки всему? Что могло бы сделать меня счастливым сейчас?

– Ладно, – вздыхает барон, видя, что я не знаю, что ответить. – Спрошу иначе. Почему Вы отказались от всего, что могло бы сделать Вас счастливым?

Мне не хочется отвечать на этот вопрос, но я пересиливаю себя. Я должен ему ответить. Должен ещё больше унизить себя в глазах этого сильного человека.

– Я наказывал себя за грехи, – говорю тихо, но вижу, что Коршун мне не верит. – Я боялся, – добавляю чуть ли не с вызовом.

– Чего же Вы боялись? Стать счастливым?

– Нет, я боялся разочарования. Боялся проблем.

– Проблем? У Вас счастье ассоциируется с проблемами? – Барон даже наклоняется вперёд: ему становится интересно.

– Нет, – я пытаюсь выразить свою мысль. – Ничего не длится вечно. Счастье – тем более. Я боялся, что когда оно закончится, моя жизнь станет совсем невыносимой.

– Поэтому Вы малодушно предпочли оставить всё как есть?

– Совершенно верно.

Коршун откидывается в кресле, глаза его восторженно сверкают. Он улыбается, но не зло, а, скорее, удовлетворённо.

– Брависсимо! – он вдруг всплескивает руками, и я непроизвольно вздрагиваю. – Вы самый, самый потрясающий, самый великолепный циник из всех, кого я встречал. А встречал я, граф, очень много кого.

Барон глухо смеётся, а я с непониманием смотрю на него. Этот человек только что оскорбил меня, но я ничего не чувствую.

– По идее, Вы только что оскорбили меня, – говорю неожиданно для себя самого.

Коршун перестает смеяться и внимательно смотрит на меня.

– Но Вас это не задело, верно? – шепчет он, вскидывая бровь.

– Ничуть, – отвечаю честно.

Барон вновь кладёт руки на стол. Разглядывает свои украшенные перстнями пальцы – думает, затем поднимает на меня пронзительный взгляд. Мне на ум приходит дикая мысль: так может смотреть только дьявол.

– Так скажите, граф, что может сделать Вас счастливым?

Мне кажется, уже ничего. Ничего, кроме вечных скитаний, на которые я сам себя и обрёк. И я вновь бегу. Бегу сквозь города и страны. Постоялые дворы и трактиры – все на одно лицо. Ночи везде – тёмные. И каждую ночь, сквозь мрак, я вижу её глаза. Я очень хочу, что бы её образ стёрло время, но оно не хочет мне помогать. Иногда я молюсь. Прошу Господа помочь мне забыть эту мимолётную встречу. Порой, меня даже мучает совесть: ведь я не молился Богу, когда старался забыть свои грехи. Я не молился, я даже не просил Его отпустить их мне и подарить прощение. Я решил, что простить меня нельзя. А теперь, Боже, я молю Тебя о том, чтобы я смог забыть женщину, которую не знаю. Ну не безумец ли я?

Безумец. Тысячу раз безумец. Мой спутник – ветер, волосы мои вновь заплетаются в косу, а очередное платье превратилось в лохмотья. Каждую ночь я вспоминаю Слепого, который сказал, что ему жаль меня. Порой я думаю, что этот юродивый странник был намного счастливее меня. Но возможно ли это? Чувствую, как медленно схожу с ума.

Смотрю на своё отражение в зеркале. Зеркало – в моих комнатах, которые я снимаю в одной из лучших гостиниц. Я вновь приличный человек. На мне – костюм, и волосы, чёрные, уже с проседью, собраны в хвост. Уставший взгляд карих глаз. Смотрю на себя и думаю о том, что свою жизнь я успешно промотал. Она прошла быстро, быстрее, чем я мог представить. Всего лишь миг назад я убегал от баронессы. Чуть больше мига – хоронил родных. Два мига назад раздался мой первый крик. И грустно и смешно.

На закате лет необходимо быть честным с собой: я всё время надеялся на то, что, когда случится чудо, и я милостью Господа обрету душевный покой, то смогу вернуться и начать сначала. Я надеялся на будущее, которое не наступит никогда. Нет будущего у человека, который избрал настолько бездушный путь: бежать от всего, что пробуждает чувство. Правильно мне говорила шарлатанка с золотыми глазами – я блуждаю во тьме и сказать мне нечего. Видать, видела всю пустоту моего пути и решила так нагло соврать. Конечно, ведь я предложил ей золото за её сказку. Усмехаюсь. Как был болваном, болваном и остался.

Оглядываю свой фрак: портной постарался на славу. Я вновь живу в роскоши. Кто знает, сколько ещё мне ходить по земле.

Наведывался пару раз в своё имение, даже удивлялся тому, что оно всё ещё живёт. Дворецкий, конечно, моим приездам был не рад, он там чувствовал себя хозяином. Спал в моих покоях. Но мне было всё равно. Он содержал оба поместья в порядке, и они приносили доход. Это самое главное. Хотя, если бы я вдруг разорился, то страдать бы особо не стал. Я же привык жить бродягой. Правда, говорил дворецкий, среди крестьян волнения ходят. Предрекал смутное время в начале грядущего века. Но меня это не заинтересовало. Моё время было смутным всегда. Моё время было наполнено ужасами прошлого и синими очами неслучившегося будущего.

Я спускаюсь на первый этаж. Гостиница оформлена в стиле изящного барокко. Швейцары с поклоном открывают мне двери, и я сажусь в свой автомобиль. Новое изобретение нового века. Интересно, каким будет мир в следующем веке? А через век? Если сейчас экипажи стали ездить самостоятельно, не исключено, что в том далёком времени они будут летать по небу или плавать под водой. Думаю о том, что эти открытия ничего в сущности не изменят. Ведь всё это – атрибуты.

Шофёр везёт меня в игорный дом. В моей жизни всё вернулось на круги своя. Обрести свободу или Бога у меня так и не хватило духу.

В игорном доме швейцары распахивают передо мной врата в родной мне мир порока. Да, я вернулся к тому, с чего начинал. Так легче. Удовольствия притупляют муки совести и душевные страдания. Вот и весь ответ. Путешествия не обогатили мой дух только потому, что я всегда бежал от любых потрясений.

Меня проводят в золотой зал, где за алым бархатным столом собрались игроки в покер. За столом шесть человек: четыре джентльмена и две дамы. Эдакое общество чахнущих богачей. Джентльмены – во фраках. Одна из дам совсем пожилая и сухая: в чёрном бархатном платье и опаловом ожерелье. Она пьёт вино и смотрит на мир стеклянным взором из-под наплывших век. Смотрю на неё и думаю о том, что в ней я вижу своё безрадостное будущее. Если проживу ещё лет двадцать-тридцать, если не грянет к тому времени война, которую боится даже мой дворецкий, то буду также смотреть на мир. Равнодушно дожидаться смерти. Вот и весь мой удел. Удел труса.

Я сажусь за стол, и крупье закрывает двери в зал. Мне приносят вино, и дилер раздаёт карты. Я смотрю на стол с недоумением: фишек нет. Не только у меня, их нет ни у кого. Я в растерянности, говорю, что покупал фишки и пришёл играть на деньги.

– Иначе скучно, да? – спрашивает меня седой мужчина с чёрными закрученными усами. Он смотрит на меня пристально, но с интересом. Как коршун на добычу, будто изучает. Его карие с золотом глаза – ясные и живые.

– Скучно, – согласно киваю. – Может, – смотрю на крупье, – дилер принесёт нам, всё же, фишки? Или, – обращаюсь уже к игрокам, – или дамы и господа против азарта в игре?

Та самая пожилая дама смеётся, будто кудахчет. Высоким таким фальцетом. В её рыбьих глазах странным образом появляется интерес.

– Мы за самый, самый азарт в игре, – говорит она заговорщицким тоном и подаётся вперёд. – Мы за тот азарт, который Вы, граф, давным-давно растеряли.

Обвожу взглядом игроков. Все пристально смотрят на меня. Чувствую, не для игры они собрались. Странным образом игроки пожаловали по мою душу, не иначе. Встаю, хочу откланяться, но другая дама, чуть моложе меня, в шёлковом тюрбане на южный манер и гранатовом платье, обращается ко мне.

– Вы опять бежите, граф? – кажется, я узнаю её голос и леденею. Смотрю в её чёрные глаза и вновь не понимаю. Её очи должны быть синими. – Может, Вас заинтересовало бы наше предложение?

– Предложение? – хмурюсь, но садиться обратно не спешу. Заговор. Не иначе. Сколько лет я мотаюсь по свету, не веду дел. Рано или поздно должны были найтись те, кто обратит свой взор на моё золото в банке и имения. Ведь я даже не составлял завещания.

– Да не бойтесь Вы так, граф, – вступает в разговор молодой лощёный юноша. Ему не больше двадцати пяти. Его белые волосы уложены на пробор, а голубые глаза смотрят сквозь очки. – Мы не желаем для Вас ничего дурного. У нас деловое предложение, которое Вас крайне заинтересует.

– Право, слишком странная обстановка для делового предложения, – сажусь. Смотрю: крупье, подобно средневековому стражу, стоит у закрытых дверей. Кажется, у меня нет иного выхода, кроме как продолжить беседу.

– Согласен с Вами, граф, – говорит седой старик, похожий на коршуна. Его взгляд напоминает взор цыганки, которая гадала мне много лет назад. Такой же неистово-пронзительный. – Обстановка наистраннейшая, – старик выдерживает паузу, во время которой обводит присутствующих взглядом. Игроки ему кивают. Думаю о том, почему за столько лет странствий мне не пришла в голову мысль приобрести револьвер? Шесть человек смотрят на меня. Мне хочется исчезнуть. – Обстановка наистраннейшая, – продолжает старик во фраке и испепеляет меня взглядом. – Но и наше предложение не менее странное. Но и не менее интересное.

– Прошу прощения, господа и дамы, – изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие. – Но по своему опыту скажу, что все странные и интересные предложения обычно добром не заканчиваются. Поэтому, я предлагаю вам просто отпустить меня.

Игроки смеются. Дамы, улыбаясь, переглядываются. Пожилая разочарованно качает головой.

– Вы вольны уйти, когда Вам заблагорассудиться, – говорит она. – Но в таком случае Вы продолжите своё бесцельное скитание всю оставшуюся жизнь.

Теперь мне кажется, что игроки с сочувствием смотрят на меня. Меня это задевает.

– Вы не трус, – говорит Коршун. – Вы – бесчувственный циник. Вы никогда не сможете научиться страдать, поэтому мы приглашаем Вас в свою игру. Вы заранее отказываетесь от нашего предложения не потому, что боитесь, а потому что данное предложение может стать для Вас обузой. Проблемой. Вот и вся причина. Вы не хотите усложнять своё беззаботное существование. Но поверьте, то, что мы предложим, Вас в крайней степени заинтересует и нисколько не усложнит Вам жизнь. Напротив, оно может разжечь в Вас азарт. Ведь Вас не волнуют человеческие жизни.

Я киплю от негодования. Как этот джентльмен, имени которого я даже не знаю, может выносить на публику свои суждения, даже не будучи знакомым со мной? Весьма оскорбительные суждения. Я гневно отвечаю, что Вы обо мне ничего не знаете.

– О, граф, – старик качает головой, – о Вас я всё знаю. Ведь Вы – это я, только моложе. Вы думаете, что находитесь в поиске? Но Ваш поиск затянулся; список стран, в которых Вы жили, весьма внушителен. Но Вы так ничего и не нашли. Может, стоит прекратить лгать самому себе?

– Это уже переходит границы дозволенного! – я резко встаю, но дама в тюрбане кладёт мне на руку свою ладонь. Она называет дату моего рождения, моё имение, рассказывает о смерти родных и о каждой стране, в которой я побывал. Меня охватывает ужас. А ещё, добавляет она, Вы должны помнить одну баронессу. Мимолётную встречу, после которой Вы пару раз ездили в своё имение.

 Меня тошнит, и я грузно падаю на стул. Невзирая на манеры, залпом выпиваю вино.

– Что вам всем, чёрт возьми, от меня нужно?

– Ваш талант бесчувственного мерзавца, – говорит лысый джентльмен лет пятидесяти. Он, как и его сосед-китаец, всё время молчал. – Это очень редкое и крайне важное качество. Без него нельзя править миром.

– Прошу прощения?

– Извинения Вам не к лицу. Вы изнываете не от бесчувствия, а от скуки.

Меня посещает странная мысль о том, что, может, игроки правы? Вдруг я действительно рожден с таким дефектом?

– Это не дефект, – отвечает дама в тюрбане, и я вздрагиваю. Она читает мысли? – Это великий дар. Великий дар быть свободным от всего человеческого.

– Это проклятие, – я не вдаюсь в подробности того, как она узнала то, о чём я думаю. Происходящего и так вполне достаточно для того, чтобы сойти с ума.

– Нет. Это – великое умение выбирать, – продолжает она. – Вы всегда выбираете себя. Я Вам завидую. Я пытаюсь научиться этому всю жизнь.

Она говорит, что я иду не за чувствами души, а за разумом. Мне не интересны заботы высшего света только потому, что в нём я был рождён. Мне не интересны мануфактуры и поместья потому, что я ни в чём никогда не нуждался. Мне не интересны страдания и любовь потому, что оба чувства приводят к гибели. Столько лет я провёл в странствиях, как бродяга, лишь потому, что я всегда хотел быть свободным. Но таким, как я, свобода со временем становится скучна. И вот –  я вновь за карточным столом, ищу себя. Ищу развлечений; развлечений, не посягающих на свободу. Я никогда не пойду ва-банк. Но не от страха, как думаю я сам, а от трезвости ума. У меня очень велика тяга к жизни, стремление к выживанию.

Я слушаю её, и мне хочется в это верить. Я думаю, что если бы всё было так на самом деле, это было бы счастьем. А моя жизнь похожа на отбывание тюремного заключения. Неожиданно для себя говорю о своих мыслях вслух. Тогда китаец, чуть наклонившись, произносит, что причина моего состояния в том, что я не могу принять самого себя. Не могу принять себя таким, каким создала меня природа. А такие, как я, рождаются неспроста. Миром нужно кому-то управлять.

Коршун расправляет крылья и смотрит на меня пронзительно. Он говорит, что ситуация в мире выходит из-под контроля, и миру необходимы новые люди. Новые гениальные негодяи. А я – случай особый – повидал почти весь свет, знаю несколько языков и жизнь. Богат и образован. Я одинок: у меня нет никого, кого бы я любил, – значит, на меня невозможно оказать давление. При этом, как уже говорилось за этим столом, обладаю выдержкой и лучшими качествами бесчувственного истукана. И если я соглашусь на предложение, моя жизнь уже не будет прежней. Коршун обещает, что моё состояние, каким бы оно ни было, увеличится вдвое, а игра, в которую я буду играть, превзойдёт все мои ожидания. Это будет интересно. По-настоящему.

Я соглашаюсь, сам не зная на что. Наверное, мне действительно до отвращения всё надоело. Жизнь. Мир. Люди. Синие глаза. Призраки родных, что мучают меня каждую ночь. Воспоминания о Слепом: его пара слов, изматывающие днём. Я сам. Более всего надоел себе я сам.

Пьеса начинается. Крупье выходит и закрывает за собой дверь. Я слышу, как щёлкает замок. Будто выстрел в тишине. Наверное, такой же звук слышат заключённые. И с таким же звуком поворачивается замок в комнате баронессы... Но его я никогда не услышу.

Вместо этого я слышу, слышу разные голоса: дамы с рыбьими глазами, китайца, дамы в тюрбане, молодого щёголя, лысого джентльмена и Коршуна. Все они говорят о том, что ситуация в мире становится неуправляемой. Ранее такого не было. Людей сдерживали страх перед Богом, недостаток ресурсов, эпидемии. Сейчас рационалистические науки процветают, времена инквизиции давным-давно канули в Лету, да и в языческих богов никто не верит. Несмотря на все их усилия, каждая страна стремится к своей собственной цели. Германия хочет расширить свои границы и играть главную роль на мировой политической сцене. Англия желает её уничтожить, как своего главного конкурента в торговле, а также Англия жаждет забрать у Турции богатые нефтью земли. Австро-Венгрия имеет территориальные претензии к Черногории, Сербии, Румынии и России и стремится подавить национально-освободительное движение. Франция жаждет вернуть Эльзас и Лотарингию и завладеть Саарским угольным бассейном. Италия мечтает о господстве на Балканском полуострове. Россия хочет захватить Константинополь, проливы Босфор и Дарданеллы и остановить зреющую революцию.

Коршун говорит, что пришло время довести шахматную партию до конца. Он сказал эти слова тихо, но так, чтобы услышал сам Господь.

– Для этого вам нужен я?

Он кивает.

– Для этой игры нужны новые игроки. Новая кровь и новые идеи.

– Но зачем?

Шестеро молча смотрят на меня. Я медленно перевожу взгляд с одного на другого. И тут понимание накрывает меня ледяной волной. Они видят ужас в моих глазах и улыбаются.

– Вы так и не сказали, в чём смысл Вашей партии, – я продолжаю делать вид, что не понимаю. Я искренне хочу ошибаться.

Останавливаю взгляд на Коршуне: мне почему-то кажется, что самый главный – он. Коршун смотрит на меня.

– Правительство управляет народом, а мы – правительством, – наконец, говорит он. – Мы защищаем людей от самих себя.

– Организовывая войны?

– Только так можно сохранить порядок. Вся история человечества – это история войны. Если не направить агрессию в управляемое русло, мы можем оказаться в хаосе. Такова природа человека: ему вечно всего мало.

– А если я откажусь?

Коршун пожимает плечами.

– Вы уже согласились. Но если Вы передумаете, нам придётся Вас убить.

Я вновь смотрю на барона, только уже в его кабинете. Он смотрит на меня.

– Итак, – говорит он, – что может сделать Вас счастливым?

– Игра.

Барон довольно улыбается.

– Верно, – согласно кивает Коршун. –  А теперь ответьте, каков смысл игры в покер?

Мне кажется, я начинаю понимать.

– Имитация?

Глаза Коршуна загораются огнём.

– Имитация чего?

– Жизни.

– Браво! А теперь, теперь-то Вы можете ответить на мой фундаментальный вопрос? Что является первейшей необходимостью для всякого живого существа?

И тут я понимаю. Я понимаю всё. Я ошарашенно смотрю на барона и вижу, как тот улыбается. Его улыбка становится шире и шире. Коршун смеётся. Я смеюсь. Мы смеёмся.

– Я крайне рад тому, что не ошибся в Вас – улыбается барон. –  Теперь же нам надо решить, с чего начать первый акт нашей партии.

– Первый акт?

– Уж не думаете ли Вы, граф, что на Великой Войне мы с Вами остановимся? Потребности людей надо удовлетворять. Человечество воевало, воюет и воевать будет. Но играть надо по правилам. Иначе играть будет не с кем, да и негде.

Коршун замолкает, поглаживает свои закрученные усы и вновь спрашивает меня.

– Какие будут предложения?

– Я не силён в политике, тем более в такой.

Барон усмехается.

– Тут вопрос не в политике. Её знать вовсе необязательно. Кажется вчера, во время игры в покер, мы говорили Вам, почему обратили на Вас своё внимание. Вы самый, самый потрясающий, самый великолепный циник из всех, кого я встречал. Это великий дар – быть свободным от всего человеческого.

Коршун смотрит на меня, а я ещё раз про себя отмечаю, что его взгляд мне до боли знаком. Я его уже видел, пронзительный, неистовый. Только тот взгляд был золотым.

В одной из деревень, которую я проезжал ещё на экипаже, стоял цыганский табор. Крестьяне сторонились цыган, магии боялись. Я же ко всем народным предрассудкам относился с иронией. Что может грозить человеку со столь богатым греховным прошлым? Человеку, которому нечего терять?

Я хотел, чтобы мне погадали. Раз моя дорога ведёт в Ад, раз не избежать мне Геенны Огненной, то почему бы не добавить в мою историю ещё одну страницу того, за что меня, грешника, не будет мучать совесть?

Я оставил свой экипаж и зашёл в шатёр к цыганке. Она сидела за столом при свечах. В чёрном одеянии, с орлиным носом и золотыми глазами. Она смотрела так, как не смотрел на меня ни один человек. Её взгляд выворачивал душу, резал её и вновь по кусочкам собирал. Я сел напротив, и старая женщина ухмыльнулась. Горделиво вскинула голову, отчего её многочисленные украшения зазвенели.

– Ты блуждаешь во тьме, – её голос был резким, с хрипотцой. В средние века её бы обязательно сожгли. – Мне нечего сказать тебе.

Я до сих пор помню то, как она это сказала. Почти шёпотом, но с нажимом. Таким голосом выдают государственные тайны. От её слов веяло такой всепоглощающей тоской, что у меня замутило в голове. Я молча положил три золотых, и она захохотала. Как коршун. Хотя, тогда я подумал, что так смеётся сам дьявол. Дьявол взял монеты и улыбнулся.

– Хорошо, – прошелестела она.

Её тонкие скрюченные пальцы сняли чёрный бархат со стеклянного шара. Она устремила свой взор в сверкающее стекло, а я подумал о том, что она не так дурна собой, как мне подумалось вначале. Цыганка долго смотрела вглубь сферы, затем взяла меня за руки. Водила длинным ногтём, похожим на звериный коготь, по линиям моих ладоней. Долго водила. А я смотрел на её кольца с огромными камнями. В них отражалось пламя свечей, и чудилось мне, что там, внутри её камней, творится нечто... Старуха подняла на меня свои жёлтые глаза. Золотые, как у птицы. Цыганка уже не смеялась. Она прошептала, что я потерял всё. Потерял в огне. Я заперт во тьме. Но моя жизнь – подготовка к тому, что только предстоит. Я должен оставить всё, что связывает меня с прошлым. Я должен перестать быть графом и путешествовать на экипаже. Я должен отказаться от роскоши. Я должен стать человеком и продолжить путь как странник. Я должен стать Ищущим. Если у меня хватит смелости оставить прошлое, тогда мой дух обретёт свободу. А когда я обрету свободу, я смогу вернуться. Вернуться в мир, который начнёт своё завершение перед великим горем, в котором ему предстоит воскреснуть.

В глазах барона я вижу её глаза. Глаза цыганки, которая похожа на птицу. Слышу её странные, непонятные слова. Хриплый голос. Вижу крючковатые руки с бугрящимися венами и светящимися перстнями. Я оставил ей свой экипаж. Отпустил слугу. Сам сел на лошадь, и, как в бреду, отправился в неизвестность. В ближайшем трактире снял комнату, и лишь на утро осознал, что сотворил. Я мог вновь нанять слугу, так же, как и купить новый экипаж. Но я решил испытать судьбу.

И эта самая судьба привела меня к тому, о чём я мечтал всю жизнь. К грандиозным и великим замыслам. К людям, которые хотят, а главное, могут организовать мировую войну. Натура у меня такая, натура бесчувственного амбициозного безбожника. Неужели только такие, как я, и могут править миром?

Но… почему сейчас я не испытываю того азарта, что испытывал вчера, когда почувствовал интерес к их игре? Почему сейчас я испытываю смятение и подавленность? Почему чувствую разочарованность, в то время как Коршун ждёт от меня ответа?

Перед моим внутренним взором возникает образ далёкого южного странствия. Странствия, в которое я отправился тогда, когда никто уже не видел во мне господина. Я весь оброс и давно оставил приличные манеры. Таким я прибыл на юг, таким я решил примкнуть к торговому каравану. Объяснил, как мог, что я – путешественник, который хочет посмотреть свет Божий. Купцы сначала с недоверием отнеслись ко мне. Но потом посовещались и решили, что моё золото им будет очень даже полезно, ведь я даю его почти просто так. Взамен прошу лишь позволения идти вместе с ними и еду.

Странствие по пустыне было долгим и трудным. Шли мы либо рано утром, либо вечером. Под палящим солнцем идти было невозможно. Светило жгло так, что мне казалось, я нахожусь в самом настоящем аду, только под голубым небом. А ночью бывало так холодно, что, порой, я даже мечтал о дневном пекле. Пилигримы совершали намаз, молились. Я же в это время, сидя в стороне, созерцал пустыню. Она мне напоминала море. Барханы, как волны, переливались до самого горизонта. Вечное море песка. Однажды подумалось мне, что если и есть на нашей земле нечто вечное, то это пустыня. Ведь то, что уже мертво, вновь умереть не может.

За время нашего странствия я научился вязать тюрбан и неплохо держаться на верблюде. Даже что-то молвил на арабском. Когда путешествие подошло к концу, у города, один из купцов подошёл ко мне. До этого мы почти не разговаривали: плохо друг друга понимали, да и не о чем было беседы вести. Но тот купец был старше всех и тоже держался немного поодаль. Он носил белую галабею и жилет цвета песка. Алый тюрбан и алый пояс. Из-под тюрбана выбивались седые волосы. Его взгляд был печален и мудр. Я его сразу заприметил, но так и не набрался смелости подойти и поговорить. Хотя, я думаю, он был бы не против. Перед прощанием он сам подошёл ко мне, отвёл в сторону. Пожилой араб спросил меня, почему я никогда не молюсь? Ведь он знает, что мы, люди запада и люди севера, тоже верим в Бога. В ответ я пожал плечами. Тому, кому уготован Ад, говорю, молиться бесполезно. Араб долго смотрел на меня, затем положил свою ладонь мне на плечо и тихо сказал, что нельзя отворачиваться от Бога. Грешен тот, кто от своей души при жизни отвернулся. Пока ты дышишь, пока идёшь, говорит, нельзя отчаиваться. Ибо Господь милостив. Ибо Он Всепрощающий.

Я смотрю на Коршуна. Барон всё ещё ждет моего ответа. Я понимаю, что наша встреча сейчас – нечто вроде экзамена в университете. Его первую часть я уже прошёл. Вторая часть проста: я предлагаю какое-нибудь убийство, которое может спровоцировать войну, или убивают меня. Но разве моя смерть остановит их планы? Я действительно самый потрясающий циник. Прости, меня, Господи, но я, наверное, сын Дьявола. Значит, так тому и быть.

– Это должно быть убийство, – говорю, и барон вскидывает голову. – Убийство какой-нибудь политической фигуры. Достаточно значимой, но не решающей. Не короля, а, например, наследника престола. Наследника, чьи политические устремления имеют хорошую оппозицию в своей стране. Это убийство должно привести к расколу в его государстве, противоборствующие стороны которого будут поддержаны сторонними державами, преследующими свои интересы, что приведёт к их мировому столкновению.

Коршун смеётся вновь. Смеётся и потирает руки.

– Блестяще, – говорит. – Вы блестяще справились, граф! Ваша мысль коррелирует с нашими устремлениями. Просто великолепно! В наших планах организовать убийство наследника австро-венгерского престола. А Вы, граф, теперь за одним столом с нами. Да начнётся Игра! – Коршун театрально разводит руки и смеётся.

Смех Коршуна тает в тёмном стекле, что дрожит на ветру. Тишина. В комнате – тишина. За окном – ночь, бархатная. На столе – свеча. Воск оплавился и теперь дрожит, капает золотыми гроздями на подсвечник. Он похож на янтарь, на драгоценную смолу. И чем ближе рассвет, тем больше дрожащих бусин на догорающей свече.

Я не люблю электрические лампы. Не люблю войну, которая, правда, закончилась давно. Барона уже нет, да и я, немощный, доживаю свои последние дни. Сейчас я думаю, что не так уж и сильно ошибался Коршун на счёт меня. Даже перед смертью, в свои девяносто пять, мне всё ещё хочется жить. Жить, не смотря ни на что. Жить, несмотря на то, что в своей жизни я не сделал ничего хорошего. Жить, несмотря на то, что я никогда не любил. Жить, несмотря на то, что я сам отнимал жизни. Грехов у меня много, но теперь они – для Господа. Или для Дьявола, это как повезёт. А я хочу жить. Вот такая вот я скотина: хочу жить, несмотря ни на что. Ведь это и есть самая великая ценность.

Я лежу на постели и смотрю на то, как медленно стекает воск. Если очень долго смотреть, то движение капли становится заметным. Как движение стрелки часов, которую никогда не повернуть вспять.

11.png