11.png

Роман-эпопея

9.

 

Даже самый последний грешник становится святым и обретает вечное умиротворение, если действует ради Меня.

«Бхагават-Гита», глава восьмая: «Путь к совершенной свободе».

9.31.

 

– Эй, придурок, – кто-то толкает меня.

– Ты что, помер? – меня продолжают трясти.

– Ты сам это выбрал, – чувствую, как меня поднимают на руки и куда-то несут. – Пьяный мешок дерьма. Гореть бы тебе в аду.

Знал бы ты, что я прямиком оттуда, никогда бы так не говорил.

– Чего ты там бормочешь? – меня кладут на мягкую постель. – Живой всё-таки, поганец.

Я открываю глаза. Свет причиняет боль, и я с трудом могу разглядеть фигуру человека, склонившегося надо мной. Через некоторое время понимаю, что это полицейский. Вот влип.

– Ты лежал прямо посередине проезжей дороги, – говорит. – Из-за тебя разбился великий физик! Он объезжал твоё пьяное тело, в результате чего получил тяжелейшие травмы, и вряд ли выживет. Мир много потеряет, если он умрёт, он – без пяти минут Нобелевский лауреат. А вот твоя смерть была бы только на руку служителям закона. Ещё деньги налогоплательщиков на таких, как ты, тратить.

Полицейский продолжает поливать меня грязью, а я чувствую ненависть к нему, к этому стражу цивилизованного мира. И к этому гениальному профессору, который якобы из-за меня разбился на мотоцикле. Нечего с жиру беситься и такие цацки покупать. Ездил бы себе в метро и бед не знал. А нет. Общественный транспорт не для звёздной задницы. Ненавижу. Ненавижу их всех.

Я лежу на койке скорой помощи. Краем глаза замечаю, как везут носилки с окровавленным телом того профессора. За ним идут друзья-байкеры. Полицейский показывает байкерам на меня, но они даже не смотрят. Один из байкеров садится в скорую, и его вместе с раненым профессором увозит машина медицинской помощи.

Ко мне подходит врач и осматривает меня. Он говорит полицейскому, что я здоров, травм не получил. Тогда страж закона приказывает мне встать. Но я не двигаюсь: лежу, улыбаюсь и говорю ему, чтобы шёл к чёрту. Мне здесь удобно.

Полицейский ругается и подзывает двух своих товарищей. Вместе они поднимают меня и волокут в полицейскую машину. Меня, бомжа и преступника, тащат полицейские. Эту комичную сцену я вижу будто со стороны: как они обливаются потом, как морщат носы от омерзения и моего запаха. Мне становится смешно. До ужаса смешно. И что самое смешное, ни один из них не может ударить меня, чтобы я заткнулся: это будет превышением полномочий, и я смогу подать на них в суд.

Я продолжаю истерически смеяться, когда дверь полицейской машины закрывается за мной. Машина едет, и за окном я вижу чужой мир. Мир респектабельных граждан и преуспевающих бизнесменов. Высокие стеклянные дома, в которых отражается небо, и гигантские экраны, которые рекламируют новый спа и отель на орбите Земли. Очередные игрушки для богатых идиотов. Ненавижу. Господи, если бы Ты знал, как я всё это ненавижу. Что же, Господи, надо делать, чтобы позволить себе это? Чтобы летать от безделья на Марс? Придурки. Идиоты. Кретины.

Машина приезжает к полицейскому участку, меня выволакивают и тащат в камеру. Замок закрывается, и я оказываюсь в странной компании. Идиоты сидят на нижних койках и смотрят на меня пустыми глазами. Ободранная старая хиппи с длинными свалявшимися волосами, что выбиваются из-под тряпок, которыми она обмотала голову на манер восточного тюрбана; старик в драном плаще, похожий на коршуна, наверное, бомж; молодой человек в дорогом костюме. Китаец и лысый. Странная женщина с рыбьими глазами. У молодого человека взгляд особенно брезгливый. Полный идиот.

Я даже не хочу садиться. Стою, шатаясь, подпираю стену.

Старая хиппи косится на меня и улыбается, даже рукой машет. Привет, говорит. Помнишь меня, Вульф? Я отворачиваюсь. Ненавижу. Лучше смотреть на прутья решётки, чем на этих отморозков. Тут чья-то рука ложится на моё плечо, и я оборачиваюсь: беззубая хиппи улыбается мне. Из её рта смердит, и я невольно зажимаю нос рукой. Она этот жест замечает и истерически смеётся. Её смех такой высокий, что сводит с ума. Я отворачиваюсь и вдруг понимаю, что в камере мы одни. И мы вовсе не в камере, а в каком-то странном помещении, похожем на обшарпанную палатку.

– Я думала, ты простил себя, – говорит она мне, и меня охватывает страх, – но я ошибалась.

 Старуха в чёрном рваном балахоне отходит от меня и достаёт гранату. Только не это. Я не хочу снова гореть! Зову полицию, но в темноте никого нет, исчезли даже стены. Только я и старая женщина. Она смеётся и дергает чеку. Мир застилает огонь, а я сгораю в невыносимой боли и открываю глаза.

Я лежу на полу собственного бронехода. Медленно оглядываю пространство: из табора никого нет. Куда же они делись... Точно. Я же их отправил за топливом и едой. Медленно сажусь, и из моей ладони выскальзывает жестяная банка. Слежу за тем, как жестянка, звеня, катится по полу. Каждый удар банки отзывается в голове болью. Всё, пора завязывать. Хуже алкоголизма только те отвратительные сны, которые мне снятся.

Медленно встаю и открываю двери машины: рассвет. Значит, время у меня ещё есть. Быстро собираю вещи, надеваю бронежилет и очки, беру пистолет и выхожу на улицу. Пока солнце низко, жара не такая удушающая, справлюсь без паранджи.

Иду к городу. Люди, завидев меня, расступаются. Ещё бы. Сам Койот – гроза пустыни – к ним пожаловал.

Иду мимо натянутых на древние плиты тентов; некоторые дома, побогаче, сложены из камней и осколков. Люди, замотанные с ног до головы от палящего солнца, сливаются со своими жилищами.

Дохожу до городской площади. В её центре – большой шатёр, к которому выстроилась очередь. Иду мимо очереди, но никто не возмущается. Каждый знает, что с Койотом лучше не связываться. Обхожу людей, захожу к гадалке и сажусь перед ней за стол.

Она сидит напротив – сухая, угловатая, черноволосая. Её взор затмила катаракта – частая болезнь нашего времени. Но, в отличие от остальных, старуха непостижимым образом видит. Взгляд её белёсых невидящих глаз пронзает до костей. Ну что, говорит, готов правду узнать? Готов, говорю. Какова плата? Она улыбается чёрной беззубой улыбкой. Две крысы, смеётся. Нехило так, думаю. Ладно, две – так две. Она начинает раскладывать карты своими крючковатыми пальцами. Я смотрю как заворожённый на её руки. Словно ожили корни высохшего дерева. С узлами и синими венами. Знаешь, что меня в вас всех удивляет, говорит своим скрипучим, под стать телу, голосом, ваша глупость. Мир катится к чертям собачьим, скоро мы все тут зажаримся от радиации или нас окончательно перебьют иные. А вы, глупые, еду отдаёте, чтобы послушать мои сказки. Она впивается в меня своими белыми глазами. Мне хочется провалиться. Зачем тебе это? Её шёпот режет тишину маленькой каморки. Отблески топливной лампы очерчивают старушечий череп, застревают в рытвинах серой кожи. Призрак из сказки. Страшной, жуткой истории. Мне, говорю, не даёт покоя один сон. В этом сне мир и я охвачены пожаром. Старуха вновь смеётся. Мир во сне охвачен пожаром? И из-за этой глупости ты ко мне пожаловал? Молча киваю и говорю, что если это не по её части, тогда я готов забрать крыс и уйти. Она с улыбкой кладёт тушки обратно и говорит, что я и так всё знаю. За меня она сон посмотреть не может. Тогда я её спрашиваю, что же она на самом деле может? Она прищуривается, словно и вправду видит меня. Я могу заработать много еды на вашей вере в мои речи. Она хихикает. Катись-ка ты отсюда, милок. Да подальше.

О даре Слепой цыганки я слышал много, но вот о том, чтобы она отказывалась от работы – никогда. Наоборот, все говорят, что ведьма падка на богатства и часто завышает стоимость в сравнении с другими гадалками. Но этот сон настолько извёл меня, что я готов на всё, лишь бы понять то, что не даёт спать. Я и так чертовски устал. Мне до отвращения всё надоело. Достаю пистолет. Моему терпению пришёл конец. Ты всё ещё отказываешь мне? Снимаю предохранитель. Она продолжает улыбаться. Возвожу курок. Она говорит, что лучевая её настолько измотала, что она рада такому повороту событий. Она устала выживать, устала, как и я. Только вот смелости наложить на себя руки у неё нет. Вернее, она не хочет брать на себя такой грех. Она знала, что её отказ доведёт меня до бешенства. Доведёт до исступления одного из самых жестоких преступников верхнего мира. Она давно меня ждала. Ждала свою смерть. Я чувствую, как ярость внутри меня вскипает. Разгорается пожар. Как же я ненавижу этот лживый, гнилой мир. Ненавижу её, её беззубую улыбку и смрадный запах изо рта. Если я сейчас её убью, то подарю долгожданное освобождение. Если оставлю в живых, то это будет дикий удар по моему авторитету. Ведь Слепая всему свету расскажет, что Койот держал её на мушке и не убил. И тут мне приходит в голову сумасшедшая мысль. Я опускаю пистолет, подхожу к старухе и беру её за шиворот. Её белые глаза смеются надо мной. Ты идёшь со мной, говорю. Хочешь ты этого, или нет. Я не буду исполнять твою просьбу, но ты будешь со мной, пока не ответишь, что происходит. Она молчит: позволяет мне выволочь её из тёмной коморки, увешанной тряпками с непонятными знаками. Некоторые из них намалёваны запёкшейся кровью. Я тащу старуху по коридору, невзирая на ожидающих прихожан. Их глаза блестят в свете факелов, с ужасом смотрят на меня. Ведь теперь они не услышат своих сказок. Ну и что. К чёрту их. К чёрту всё. Надоело. Никто даже не шелохнётся: маленькие людишки знают, что с Койотом лучше не связываться. Ведь Койот дружен даже с миротворцами, этими отбросами чёртовых землероек. Будь неладны эти обитатели подземелий. Как же я вас всех ненавижу.

Мы выходим на свет из брезентового дворца. Я силой разворачиваю старуху лицом к её бывшему дому. Видишь, шепчу. Ты свой ханский дворец никогда больше не увидишь. Но ты ещё можешь в нём остаться. Скажи только, как мне избавиться от своих кошмаров. Я уже не могу спать. Скоро я совсем сойду с ума. Она смеётся: скоро? Ты уже, говорит, сумасшедший. Ты думаешь, что умирающая старуха сможет тебе помочь? Заткнись, говорю и со всей силой тяну Слепую к ожидающему меня недалеко от города бронеходу. Я нашёл танк на одном побоище пять лет назад. Старуха стонет: видимо, слишком уж резко дёрнул её за руку. Ну и что. Хорошо, что не сломал ещё. Порой мне кажется, что квинтэссенция моей злобы достигает такого уровня, что я могу убить взглядом. Жаль, что это только кажется. Я был бы рад такому умению. Ведь если бы я обладал таким талантом, я убил бы их всех. Убил из-за невыносимой боли и отчаянья. И тогда бы иным больше нечего было здесь делать.

Они забрали всех, кого я знал и любил. Мой табор испепелили белые лучи, когда мне было всего шестнадцать. Миротворцы тогда опоздали. А эскадрилья с ближайшего ковчега даже не взлетела. После налёта выжило всего двое – я и Ева. Нас не стали забирать вниз, сказали мест нет. Я очень просил забрать хотя бы Еву, мою младшую сестру, но и ей было отказано. Опоздавшие войска даже не оставили нам лекарств и провизии. Мы с Евой чуть не умерли от голода, пока шли до ближайшего поселения. А через два года Ева умерла от лучевой. И тогда я понял, что люди по отношению к друг другу ничуть не лучше иных. Мне больше не хотелось быть добычей. Пушечным мясом, которое прикрывает радужное подземелье. И тогда я сам стал охотником, шакалом. Стал Койотом.

Я направляю Слепую в узкую дверь бронехода. Мы проходим в кабину и заходим в основной отсек. Маленькие окошки по периметру. На обшарпанных сиденьях – семь человек. Вот и весь мой маленький табор. Моя шайка головорезов, грабителей и отчаянных борцов за свою жизнь.

– И зачем ты её сюда привел? – Бен хмурится, встаёт со своего места.

– Не твоё дело, – отвечаю и подталкиваю старуху к сиденью. – Сколько ты добыл топлива?

Бен отвечает, что два литра. В запасе десять, можно ехать. Мало, говорю, не доедем. Нужно ещё.

– Ты нам так и не сказал, куда ты хочешь отправиться, – поворачивается ко мне Сид.

Я отвечаю, что это никого не касается. Я никому не верю и рисковать своим планом не могу.

– Вы едете на Арарат, – вдруг подаёт голос старуха, и семь пар глаз устремляются на неё. Я говорю, что это бред и приказываю Слепой замолчать. Но она продолжает говорить, улыбаясь противной беззубой улыбкой. Вы, говорит, доедете. Только это ничего не изменит. Совсем скоро, говорит она, совсем скоро всё закончится. Я не выдерживаю и отвешиваю ей оплеуху. У меня, обращаюсь ко всем, всё только начнётся. В полутёмном салоне бронехода воцаряется гробовая тишина. У вас, обвожу табор взглядом, тоже. Цыганка сипло смеётся и называет меня слепым идиотом.

– Это правда? – спрашивает Бен, прищуриваясь. – Мы едем к подводному ковчегу?

– Да, – нехотя киваю. – Если кто не хочет – я не держу. Можете хоть все катиться на четыре стороны.

– Не кипятись, – встревает Лера, голубоглазая блондинка. – Ты мог бы сказать нам о своих планах. Заранее. Ведь ты всегда так поступал.

– Сейчас, Лера, случай особый. Я хочу понять, что творится на этой проклятой земле.

– Иные творятся, – вступает в разговор Айшем, лучший стрелок из всех, кого я знал. Говорит он, не отвлекаясь от чистки ружья. – А люди выживают, как могут, – Айшем отрывается от своего занятия и поднимает на меня взгляд. – Ты всерьёз думаешь, что тебя пустят под воду? – спрашивает. – Или что ты собираешься делать на берегу гниющего океана?

Я чувствую, что он прав, но я не могу признаться в своём поражении.

– Там разберёмся, – бросаю.

– Ты, брателло, умом тронулся, – криво усмехается Айшем и встаёт. – Нас подорвут ещё задолго до того, как мы доберёмся до берега. Хоть мы все и так постепенно дохнем, идти на верную смерть я не собираюсь. Поэтому, Койот, пошёл я катиться на четыре стороны. Кто со мной? – стрелок оглядывает мой табор.

Старуха издаёт сиплый смешок. Первой поднимается Лера: она исподлобья смотрит на меня, боится. За ней встают Сид, Бен и остальные. Я понимаю, что они все готовы покинуть меня. Меня, того, с кем они воевали за выживание бок о бок столько лет... Меня, того, кто обеспечил их бронеходом и безопасностью. Злость душит. Умом я понимаю, что против них, опаснейших убийц поверхности, мне не выстоять. Поэтому я молча отхожу от двери и в наигранном реверансе приглашаю их к выходу.

Сид качает головой. Ты совсем помешался, говорит он, покидая танк. Остальные даже не поднимают на меня глаз. Последним уходит Айшем. Он некоторое время смотрит на меня, затем желает удачи, и я остаюсь один. Старуха смеётся, я с трудом сдерживаю себя, чтобы не убить её.

– Это ты всё испортила! – в ярости кричу и подбегаю к ней.

Она продолжает улыбаться своей беззубой улыбкой.

– А ты, граф, ничуть не изменился, – её горло хрипит меж моих рук.

– Чего ты мелешь? – от её ответа я разжимаю пальцы.

Старуха закашливается.

– Я спасла тебя, дурень, – говорит, потирая шею. – Они бы убили тебя, когда узнали, куда вы едете. И тебе пришлось бы начинать всё заново.

– И чем же я обязан такой милости?

Гадалка хитро смотрит на меня. Редко встречаешь старых знакомых, говорит. Её тон обескураживает. На мгновение мне действительно кажется, что я её знаю. Но наваждение проходит быстро, и я вновь чувствую удушающую злость.

– Тяжело в аду, да? – говорит уже хмуро. – Но ты сам так решил. Поэтому выноси испытание достойно.

Её слова пугают меня. Меня, Койота, пугают слова какой-то сумасшедшей.

– Да что ты несёшь? Ты испортила все мои планы и теперь пытаешься запудрить мне мозги какой-то ерундой! – я тщетно стараюсь совладать со своим страхом. Гадалка, кажется, замечает это и вновь смеётся.

– А зачем ты пришёл ко мне со своими снами? Они ведь тоже пугают тебя. Страх – вот причина всех твоих мытарств. Когда-то давно ты ничего не боялся, кроме своего бесчувствия. И именно этот твой страх перед самим собой привёл тебя сюда.

Я чувствую, как от её слов начинаю сходить с ума. Долго я этого не выдержу. Хватаю Слепую за руку и тяну к выходу.

– Вон отсюда! – кричу и пытаюсь вытолкнуть старуху на улицу.

– Тебе ведь снится она, девушка с синими, как небо, глазами, – шепчет Слепая, и я замираю. Этого сна я никому никогда не рассказывал.

– Она тоже здесь, она с тобой даже в аду. Потому что ты не отпускаешь её так же, как ты не отпускаешь себя.

Меня прошибает холодным потом, и я отпускаю Слепую. Гадалка кладёт руку мне на плечо и тихо шепчет на ухо:

– Помочь слепым нельзя. А ты слеп.

Страх смешивается со злостью. Мне становится тяжело дышать.

–  Ты говоришь, мы в аду?

Её белёсые глаза слишком близко. Они сводят меня с ума.

– Да, – её ответ источает смрад. Мне кажется, что я говорю со своей смертью. Неужели я вчера настолько перебрал?

– И отсюда нет выхода? – сиплю и не узнаю свой голос.

Она тихонько смеётся. Выход, говорит, есть.

– Ты про Арарат?

Слепая отстраняется. Её смех становится совершенно невыносимым, но я даже не могу пошевелиться. Твоя слепота крайне тяжёлой формы, говорит.

– Надо уничтожить всех? Взорвать реактор на каком-нибудь ковчеге? – я пытаюсь прорваться сквозь пелену неописуемого ужаса, вызванного её смехом. Почему я не могу убить её?

– Ты уже пытался уничтожить человечество. Может, хватит? – Слепая прекращает смеяться и как-то осмысленно смотрит на меня. Впервые в жизни мне хочется убежать. Такого страха я не испытывал даже при налёте иных.

– Кто ты? – спрашиваю и пячусь назад.

– Я не знаю. Так же, как и не знаю, кто ты. Но я могу помочь тебе пережить это время.

Медленно сажусь на сиденье бронехода. Хочется выть: я схожу с ума. Каких же галлюциногенов мне дали на вчерашней вечеринке? Почему я никак не могу проснуться...

Слепая садится рядом. Она говорит, что нам надо ехать в северный город, что все ответы там. Я тихо спрашиваю почему. Она пожимает плечами: потому что жизнь твоя прошла там.

Я не выдерживаю. Я взрываюсь. Я вскакиваю и кричу, истошно кричу.

– Какого черта, – кричу, – ты несёшь! Я, – тычу в свой живот пальцем, – я – живой! Я из плоти и крови!

Поднимаю сиденье, достаю из ящика нож и режу себе руку. Видишь, подношу порез к носу Слепой, нюхай. Это – моя кровь. Она – настоящая. Красная и тёплая.

Но Слепая вновь пожимает плечами: тоже мне диво, кровь. Она и у меня есть. Можешь и меня порезать, протягивает руку. Я разве говорила, что ты не живой?

Медленно сажусь на пол и закрываю лицо руками. Прав был Айшем – я действительно сошёл с ума. Говорю со своими галлюцинациями и думаю, что я в аду. Правильно, что они меня покинули. Я – никчёмный вождь. Как же всё надоело. Надоело...

Надоело.

– Отправляйся туда, где ещё растут сосны, – говорит старуха.

Я зажимаю уши руками. Какого чёрта, шепчу. Если я живой, то как я могу быть в аду? Туда же после смерти попадают...

Слепая отвешивает мне оплеуху. Ты, говорит, ослеплён свей злостью. Твоя злоба убивает тебя. Твоя злоба делает тебя рабом.

– Не правда. Рабом сделали меня они. Они забрали у меня всё. И землеройки. Их я тоже ненавижу.

– Кто они?

– Иные!

– Ты в это веришь?

– Ты что такое говоришь? Ты же сегодня говорила, что тебе смешны желания людей слушать сказки перед смертью. Ты сама сказала, что мир катится к чертям собачьим, что скоро мы все тут зажаримся от радиации, или нас перебьют иные.

– Говорила. И что с того?

Я так больше не могу. Поднимаю взгляд на старуху, и на мгновение мне кажется, что вместо неё я вижу коршуна. Коршун расправляет крылья, и я кричу. Но с моим криком видение тает, и я вновь вижу её белёсые глаза.

– Какое зрелище! – шипит она. – Сам Койот сидит у ног Слепой! Где же твоя утренняя бравада, а?

Мне хочется её убить, но я не могу пошевелиться.

– Ты говорила, что поможешь пережить.

Слепая лукаво улыбается.

– Помогу, граф. Как и прежде.

– Не называй меня так!

– Хорошо, Ханаан.

– И так не надо! Зови Койотом.

– Ладно, Вульф.

– Я убью тебя!

– Давай. Я с самого утра прошу об этом.

Злоба и бессилие душат, разрывают на части. Голова кружится, в ушах шумит. Бред. Бред. Бред! Пошло оно к чёрту. К чёрту оно всё.

– Помоги, пожалуйста, – шепчу. Пошло оно к чёрту. Пошло к чёрту то, что Койот сидит у ног Слепой.

Старуха хихикает.

– Садись за руль и езжай по устью реки, – говорит.

– Ты же говорила, что надо ехать к соснам.

– Ещё рано. Езжай по реке.

Встаю и закрываю дверь бронехода. Надеваю защитные очки, сажусь за руль и говорю Слепой, чтобы села рядом. Старуха, кряхтя, забирается на пассажирское кресло.

Сцепляю магниты, и бронеход начинает движение. Мы объезжаем развалины, рынок и цыганский табор. Обращаю внимание, что у цыган есть две собаки. Неслыханное богатство. Но я даже не останавливаюсь: внутри меня воцарилась какая-то странная несвойственная мне пустота.

В нескольких километрах от развалин города находится устье пересохшей реки. Река длинная, тянется до самого океана. Только там, где её дельта впадает в океан, всё завалено мусором. Не представляю, зачем туда ехать. Там такая вонь, что даже самые отъявленные мародёры обходят это место стороной. Говорю об этом Слепой. Старуха поворачивается на меня, будто и вправду видит. Именно поэтому мы туда и едем, говорит.

Я больше не задаю вопросов. Я с трудом понимаю, что происходит. Как так вышло, что за какие-то считанные часы я лишился всего: своего табора, своей мечты и своего авторитета? Я уверен, что Айшем уж точно всем разболтает, что Койот сошёл с ума и уехал в закат со Слепой цыганкой. Позор, да и только. Только вот странно: злости я не чувствую. Будто испепеляющий пожар ненависти неведомым образом потух, и теперь вместо него лишь чёрная пустота.

В салоне царит невыносимая жара – я так и не смог починить сломанный кондиционер бронехода. За окном проносится безжизненная пустыня, она светится золотом под пронзительным небом. Неужели и правда – преисподняя? Эта мысль, высказанная старухой, не даёт мне покоя. Кажется, именно она разрушила всю мою удушающую злобу. Если я в аду, то тогда всё объяснимо. Даже если я непостижимым образом умудрился родиться тут во плоти и крови.

– Я бы это место назвала Чистилищем, – вдруг говорит Слепая, будто читает мои мысли. Мне вновь становится жутко.

– Может, ты определишься с терминами? – бросаю на неё беглый взгляд и замечаю, что она вновь улыбается.

– Что тут разбираться? – пожимает плечами Слепая. – С утра был Ад, так как ты ещё ни черта не понимал. Сейчас – Чистилище, – она смотрит на меня. Я чувствую её взгляд, хоть и продолжаю следить за дорогой. – А значит, у тебя есть шанс покончить со всем этим.

Бред. Какой же бред. Ещё бредовее то, что я продолжаю слушать этот бред. Что я еду чёрт знает куда, следуя велениям цыганки.

– Я совсем тебя не понимаю, – хочу кричать, но у меня выходит лишь сухое утверждение.

– Ты уже потушил свою ненависть. Поэтому сейчас для тебя – Чистилище. Но оно вновь может стать Адом, если у тебя хватит на это тупости.

– Ты можешь изъясняться понятнее?

Слепая смеётся. Куда уж понятнее, говорит. Ты меня прекрасно понял. Иначе бы ты не отправился со мной чёрт знает куда, она заливается истерическим смехом. Я чуть не расцепляю магниты, но сдерживаю себя. Если уж пустился на авантюру, то надо хотя бы узнать, что там такое в дельте реки.

Я выжимаю всю возможную скорость бронехода, и мир за окном размазывается. Слепая говорит, что я выбрал оригинальный способ смерти – разбиться на машине. Только ей он не нравится – она предпочитает сразу и наверняка. Например – выстрел в голову. В сердце – лучше, но есть риск промазать. Если бронеход перевернётся, можно остаться калекой, а затем долго и мучительно подыхать под палящим солнцем.

Нехотя сбавляю скорость: она права. Старая ведьма вновь права. Но я хочу быстрее добраться до дельты реки и покончить с этим. Нет, говорит Слепая, там ты с этим ещё не покончишь. Там всё только начнётся.

Кажется, я вновь начинаю злиться.

– Мне что, думать перестать, чтобы ты не вякала?

– Попробуй. Хорошее дело.

– Да пошла ты.

Слепая хихикает. Я смотрю на дорогу и стараюсь не думать ни о чём, кроме несущегося навстречу русла высохшей реки. Когда день переваливает за половину, жара становится совсем невыносимой, и я начинаю терять концентрацию на дороге. Бронеход приходится остановить.

Мы обедаем одной из тех крыс, что я предлагал Слепой за её речи. Режим вяленую тушку пополам и запиваем тёплой тухлой водой. Такой обед возможен лишь в Аду.

Хорошо, что Слепая не болтает.

Через час мы едем вновь.

К вечеру воздух становится прохладнее, но в нём начинает чувствоваться смрад. Слепая говорит, что мы почти прибыли. Хорошо, что я не спешил: если бы мы приехали к дельте раньше, мы бы задохнулись от запаха.

На горизонте появляется отличная от пустыни тёмная полоса. По мере приближения полоса становится всё более неровной, похожей на гряду пологих холмов. Воздух наполняется вонью. Горы мусора приобретают чёткие очертания.

– Зачем мы сюда едем? – спрашиваю Слепую, с трудом сдерживая приступ рвоты.

– Осталось немного, – она предупреждающе поднимает руку. – Да и кому, как не тебе, быть привычным смраду?

– Тебе жить надоело?

– Кажется, ты давно обещал пристрелить меня, – хихикает. – Господин Койот не исполняет свои обещания, ай-яй! В лице бездушного графа ты мне нравился больше.

– Какого, к чёрту, графа? Хватит меня так называть.

Слепая пожимает плечами. Одного, говорит, бездушного мерзавца. Но очень страдающего мерзавца. Он страдал так, что сам себя отправил в преисподнюю.

– Если тот, а ком ты говоришь, существует, тогда он полный идиот.

– Так я ж тебе о чём толкую! – она грозит мне пальцем. – При том с самого утра!

Я ей не отвечаю: каждый наш диалог доводит меня до помешательства. Придёт время, и я убью её. Она узнает цену обещаниям Койота.

Горы мусора простираются до горизонта. От тошнотворного запаха гниения становится совсем невыносимо. Я останавливаю бронеход и надеваю защитную маску миротворца. Вторую протягиваю старухе, и мы едем дальше. Слепая говорит, что нужно преодолеть горы. Спрашивает, хороша ли магнитная подушка моей машины? Сможет ли бронеход преодолеть мусор? Я отвечаю, что мощности танка на это хватит. Правда, топлива много уйдёт. Стоит ли оно того? Она согласно кивает: стоит.

Я не знаю, какого чёрта слушаюсь её. Что заставляет меня следовать её безумным указаниям, но я направляю бронеход на пологую гору останков цивилизации, и машина, сердито шипя, начинает подъём. Мусор осыпается под отталкивающей силой магнитов, бронеход трясёт, я с трудом удерживаю руль; мы несколько раз проваливаемся почти на самое дно, но я заставляю машину подниматься обратно. Страшно представить, сколько уходит топлива на это удовольствие.

Мы едем, кажется, целую вечность, а мусорной свалке всё нет конца. Я обливаюсь потом. Красное вечернее солнце освещает изломанные скелеты торчащей арматуры, расколовшиеся плиты древних зданий, скрученное ржавое железо и море неподдающихся описанию останков. Среди всего этого месива встречаются и останки биологического происхождения – чёрные, гниющие, разлагающиеся. Кажется, я даже замечаю тёмные тени неизвестных животных, поглощающих эти останки. Правда, испуганные грохотом бронехода, эти призраки тут же скрываются из вида.

– Раньше здесь был большой мегаполис, – поясняет старуха. – Город с многовековой историей.

Тоже мне экскурсовод, думаю. Вот закончится топливо, и мы сами станем этой многовековой историей. Койот сгинет в мусорной свалке, вместо того, чтобы штурмовать Арарат.

– Откуда ты всё это знаешь? – моё любопытство берёт вверх над злостью.

– В отличие от тебя, я помню, за что сюда попала, – говорит она. Говорит и не смеётся. Впервые её беззубый рот искажает гримаса боли, а не насмешки. Мне опять становится не по себе. Её смех был уместнее для Ада.

– Может, поведаешь, за что тебя так угораздило? – выдавливаю из себя смешок.

– Да за то же, что и тебя, граф. Все мы попадаем сюда по собственной воле.

– Если бы и вправду можно было выбирать, где родиться, я бы не выбрал это место. Так что я уж точно не тот граф, за которого ты меня принимаешь.

Я чувствую на себе взгляд невидящих очей цыганки, и бронеход скатывается в очередную яму.

– Если бы все умели выбирать, в Аду было бы пусто, – говорит она, когда мы забираемся наверх горы мусора. – Но люди даже не осознают, что значит «выбирать».

– Твой бред выше моего понимания.

Слепая хмыкает. Поэтому мы и едем сюда, говорит. Тебе надо увидеть. Объяснения тут не помогут. Она замолкает. Я бросаю на неё короткий взгляд: старуха смотрит в окно. Я не понимаю как, но, чёрт возьми, она видит.

Дальше мы едем молча. Я уже приноровился к этой сумасшедшей езде по горам из останков мира, которого я никогда не знал. Солнце опустилось низко, и теперь светило иногда прячется за особо высокими нагромождениями мусора. Наконец, горы отходов становятся более пологими, и вдалеке показывается еле видимая полоса океана. Выдыхаю с облегчением: я боялся, что мусор не закончится никогда.

 Мы достигаем воды, когда солнце почти село – над морем видна лишь половина диска. В воде тоже мусор, и он, кажется, тянется до самого горизонта. А я надеялся, что хотя бы у моря можно будет снять эти неудобные маски. Оглядываю мир: ничего необычного. Красный закат на заваленном отходами море. И для того, чтобы увидеть эту картину я потратил столько топлива? Меня вновь одолевает злость: цыганка меня одурачила. Держу себя в руках, спрашиваю её, что же здесь такого? Что я должен увидеть? Слепая просит развернуть бронеход так, чтобы берег оказался справа. Я меняю положение машины и расцепляю магниты. За окном – береговая линия да самого горизонта: граница, за которой мусор начинает плавать в воде. Но я всё равно ничего не вижу. Тогда цыганка просит смотреть внимательнее за ближайшую к морю свалку. Я напрягаю всё своё зрение и замечаю, что между кучей и морем, вдалеке на горизонте, заметны едва видимые очертания какого-то странного сооружения. Оно высокое и узкое, но на останки небоскрёба не похоже. И какого же оно должно быть размера, если его видно даже отсюда. Приглядываюсь и замечаю, что такое оно не одно: странные башни уходят вглубь континента.

– Ближе ехать не советую, – говорит старуха. – Подобьют.

– Кто?

– Люди. Или иные.

– Что это?

– Если подождёшь, то увидишь.

Я больше не могу сдерживаться.

– Что увижу? Чего мне ждать? – кричу.

– Запуска космического корабля. Правда, его запустят из другого мира. Тут, – Слепая проводит рукой по вымышленной линии параллельно горизонту, – тут наши миры пересекаются.

– Чего ты опять несёшь-то? Какие, к чёрту, миры?

– Один наш, который захватили иные, а другой – тоже наш, но который погиб из-за войны между людьми. И вот эту границу, между ними границу, – она вновь показывает ту же линию, – они очень ревностно хранят: с нашей стороны – иные, а с той – люди. Правда, скоро эту границу заделают. Границу между двумя вариантами ада.

– Ты сумасшедшая. Это же немыслимый бред.

Слепая смеётся. Смотри, говорит, смотри внимательно, и показывает пальцем на ближайшее к нам сооружение. Оно медленно раскрывается, словно некий механизм, у его основания появляется туман. Низкий утробный гул, дрожащий и отзывающийся в груди, заполняет пространство. По спине пробегает холодок: это не гул истребителей ковчегов и даже не гул истребителей иных. Настолько низкого рокота я ещё никогда не слышал. Земля наполняется дрожью и начинает трястись. Я невольно вжимаюсь в кресло, Слепая замечает этот мой непроизвольный жест и смеётся. Но я не отрываю взгляда от происходящего действия: туман вокруг центральной части сооружения, которая осталась на месте, превращается в клубы дыма смешанные с огнём, и эта самая центральная часть начинает подниматься. Теперь я понимаю, на что она похожа – на гигантский самолёт. Космический корабль взлетает, окружённый дымом и огнём, и его не сбивают иные. Это невозможно. Они не должны были дать ему взлететь. Но космический корабль превращается в точку и исчезает в небе.

От ужаса не могу говорить. Не понимаю, что творится на этой проклятой земле. Какие, к чёрту, два мира? В бешенстве срываю с себя маску и спрашиваю у Слепой, как она узнала про это проклятое место? Тоном победителя цыганка заявляет, что слепа глазами, но видеть можно головой. Она стучит себя по виску и смеётся. Ты же, говорит, в аду. Мы его, ад этот, все вместе строим. Поэтому, чтобы ориентироваться здесь, достаточно лишь вспомнить, какой кирпичик ада – твой. А с воспоминанием и понимание приходит.

Я схожу с ума. Страх прошибает холодным потом, меня трясёт, как при лихорадке. Я даже не могу остановить клацанье собственных зубов. Живот скручивает спазмом. Я не выдерживаю, открываю дверь бронехода и выхожу. Не успеваю сделать и пару шагов, как меня вырывает. Тяжело дыша, прислоняюсь к бронеходу. Холодная вода достаёт до ног, но я не меняю своего положения. Меня знобит. Я действительно в аду. По-настоящему, чёрт возьми. Немыслимо. Ещё один рвотный спазм скручивает меня, и я падаю на колени. Мои руки утопают в гниющем мусоре и собственной рвоте, невыносимая вонь мутит разум. Ад. Действительно ад. Почему мне, да почему никому из тех, кого я знал, никогда не приходила в голову подобная мысль?

– Да потому, что вы просто привыкли, – отвечает мне старуха. Поднимаю глаза: она выбралась из бронехода и стоит передо мной. Последние солнечные лучи, освещая её череп и натянутую на высокие скулы тонкую кожу, делают её похожей на демона.

– Ты – дьявол? – спрашиваю тихо. Она смеётся. Нет, говорит, дьявола не существует, кроме как у нас в голове. Цыганка разводит руки в стороны, показывая на весь мир. Всё это, говорит она, нашего ума дело. И только.

Я чувствую, что больше не могу. Она убивает меня.

– Что ты от меня хочешь? – собираюсь с духом и поднимаюсь.

– Я? – восклицает. – Да это же ты сам меня из моего дома выволок! Я, между прочим, здесь неплохо устроилась. Когда я в нормальном мире жила, я подобный бизнес организовывала, пока меня не завербовали. Но это грустная история, и я её не люблю.

– Зачем ты влезла в мою жизнь? – спрашиваю и чувствую, что готов плакать от злости и обиды. – Зачем, как ты выразилась, решила меня «спасти»?

Слепая удивлённо вскидывает брови и упирается руками в бока, будто разгневанная торговка на базаре.

– У меня был стабильный заработок, дом и куча клиентов! – чуть ли не кричит. – А теперь мой шатёр разграбили, – вздыхает. – Да! Его тут же разграбили те, кто в очереди ко мне стояли. Ведь от Койота живыми не возвращаются. Как ты думаешь, что я буду делать с тем, кто лишил меня всего?

Впервые в жизни я её понимаю.

– Так это твоя месть? – спрашиваю.

Старуха довольно лыбится.

– Хотелось бы, – хмыкает. – Только вот не выходит. Ты – умная скотина. Боишься до рвоты, но понимаешь.

Чёрт возьми, она опять за своё.

– Я ничего не понимаю! – кричу.

– Если бы ты ничего не понимал, ты бы со мной не поехал. А теперь нам придётся идти до конца, несмотря на то, что я не собиралась так быстро начинать всё заново.

– И что нам теперь делать?

Слепая пожимает плечами: нам надо, чтобы нас убили.

На меня вновь накатывает волна леденящего страха.

– Что? – чуть не заикаюсь.

– Смерть – это единственный выход отсюда, – спокойно отвечает цыганка. – Только не самоубийство – тогда опять сюда попадёшь. Или куда похуже.

Я обхватываю руками голову: невыносимо. Всё это совершенно невыносимо.

– Подожди, подожди. Я так не могу, – хоть как-то пытаюсь остановить её. – В отличие от тебя я родился тут, а не появился из ниоткуда, и у меня нет уверенности в том, что после смерти что-то есть.

– Я тоже родилась здесь, это и называется появиться из ниоткуда, – она улыбается. – Давай тогда так, – крякает. – Ты – убьёшь меня, а я – тебя.

– Нет! – кричу изо всей мочи.

Слепая кладёт руки себе на живот и смеётся так, будто я сказал нечто до крайности смешное. У меня же земля уходит из-под ног.

– Молодец, что не согласился, – говорит, продолжая удерживать руками свой живот. – Сознательное движение к смерти подобно самоубийству и не считается, – она вытирает навернувшиеся от смеха слёзы тыльной стороной ладони. – Это была, так сказать, проверка на вшивость, – она впивается в меня своими белёсыми глазами. – Ты стал ценить свою жизнь. Теперь бы научиться ценить чужие.

От переизбытка эмоций у меня закончились слова – я молча смотрю на Слепую. Такой кромешной пустоты внутри себя я ещё не ощущал. Будто разом выключили все чувства: ненависть, злость, обиду, презрение, страх...

Солнце опускается за океан, и наступают сумерки.

Старуха хмыкает и говорит, чтобы я садился в машину.

Теперь, говорит Слепая, когда мы вновь сидим на передних местах бронехода, мы отправимся к соснам.

Я включаю свет, и мы едем.

На удивление мой разум чист, и мне даже не хочется спать. Веду машину через горы мусора спокойно и без страха. Я не боюсь, что у меня закончится топливо. Я даже не боюсь того, что наш свет могут заметить иные.

Становится темно, и я включаю фары ярче. Все мои чувства напряжены до предела: за любым возвышением или поворотом может оказаться слишком высоко торчащая арматура или незаметная в кромешной темноте плита. Надо бы остановить машину, но я этого не выдержу. Я не выдержу бездействия. Адреналин в моей крови побеждает страх и леденящий ужас.

И только когда горы мусора превращаются в безжизненную пустыню, я понимаю, что сил у меня не осталось. Я расцепляю магниты и смотрю на Слепую – она спит. И я тоже засыпаю, прямо на водительском месте: у меня нет сил даже на то, чтобы пойти лечь в пассажирский отсек.

– Зачем ты сделал это? – спрашивает меня сестра, моя маленькая Ева.

Я не отвечаю. Я даже не могу обернуться: мне страшно увидеть её. Мне страшно увидеть их всех. Поэтому я просто стою и смотрю на воду. Уже погасли звёзды, предрассветный туман окутал океан, и кажется мне, что мой корабль плывёт среди вечного ничто.

– Зачем ты сделал это? – повторяет голосок моей сестрёнки, и её ручка ложится на мою руку. Сестра встаёт у борта корабля рядом со мной и пытается заглянуть мне в глаза. Но я не поворачиваюсь. Я не выдержу её осуждающего взгляда, я слишком сильно люблю её. Её золотые волосы и искренние глаза.

– Не бойся, – просит Ева. – Не бойся вспомнить.

Я не хочу вспоминать. Не хочу...

– Ты совершил ужасное, – говорит она. – Но ты уже и пережил сполна. Хватит. Если будешь наказывать себя вечно, ты никогда не сможешь вернуться.

– Я не достоин того, чтобы вернуться, – я чувствую, как воспоминание само открывается мне. Слёзы удушающим комом подступают к горлу.

– А я достойна твоего возращения? Ведь я жду тебя.

У меня перехватывает дыхание: этот голос принадлежит не Еве. Я слышу самый сладкий, самый пряный голос на свете. Я хочу слушать его вечно.

– Я тоже не могу простить себя, – говорит она. – Но, может, мы сможем простить вместе?

Я оборачиваюсь: пустота. Мёртвая палуба мёртвого корабля. Нет моего ангела. Нет моей Любви. И Евы нет. И всё из-за меня. Плачу. Я ненавижу себя. Ненавижу... Место мне в аду. Но даже ад не поможет мне искупить всё, что сделал я.

– Поэтому ты никак не можешь выбраться отсюда, – пугает скрипучий голос Слепой. Я оборачиваюсь: с другой стороны палуба тоже пуста. – Раскаяться в содеянном мало, – говорит мне пустота голосом цыганки. – Самое сложное – простить себя. Искренне простить, а не притворяться. Простить других. Прощение – это единственный выход из ада.

Её слова подобно грому перекатываются по пустой палубе затопленного корабля. И тут я понимаю, что нахожусь под водой. Это понимание настолько пугает меня, что я делаю непроизвольный вдох, и вода резкой болью проникает в лёгкие. От ужаса я кричу и просыпаюсь.

За окном бронехода – пустыня, освещённая первыми лучами солнца. Голова болит, перед глазами всё плывёт. С трудом поворачиваю голову: Слепая всё ещё спит. Если бы не её хриплое дыхание, я бы подумал, что она умерла.

Медленно поднимаюсь и прохожу в пассажирский отсек. Нахожу флягу с водой и пью. Вода совсем протухла, воняет гнилью, хотя, для ада вполне себе пристойное пойло. Отрезаю кусочек вяленого мяса от тушки крысы и ем. Надо бы старуху к завтраку позвать, только мне совсем не хочется слышать её речей. И с каких таких пор я думаю о том, чтобы кого-то накормить? Убираю крысу обратно, выхожу справить нужду, возвращаюсь и сажусь за руль. Сцепляю магниты и еду.

Слепая просыпается не скоро, когда устье реки уже осталось позади, а бронеход движется в сторону пересохшего моря. Старуха спрашивает на север ли я еду и вновь засыпает. Даже есть не просит.

Едем мы долго. В течение десяти дней тянется невыносимая пустыня. Несколько раз останавливаемся у цыганских стоянок, для обмена. На первой остановке меня чуть не убили за бронеход. Пришлось стрелять и убегать без еды. Затем я предусмотрительно прятал танк за дюнами и холмами или же, если укрытий не было, на полной скорости ехал мимо, пока в нас летели пули. Ещё сложнее было добывать топливо. Хорошо, что иных по дороге не попадалось.

 Постепенно жара становится менее удушающей – воздух не режет лёгкие при вдохе. Слепая со мной не говорит, а я больше не задаю вопросов. Кроме того, старуха почти не ест и не пьёт. Спит много, очень много. Я прежде не встречал людей, которые бы так много спали. Иногда мне кажется, что она специально погружает себя в такое странное состояние. Но я её об этом не спрашиваю, мне кажется, что её ответ окончательно сведёт меня с ума.

 Со временем пустыня становится более серой, а небо всё чаще затягивают белёсые облака, хотя обходиться без очков всё ещё невозможно. В воздухе появляется какая-то странная свежесть, он становится не таким липким и смрадным. Иногда встречаются сухие пни мёртвых деревьев, редкие и колючие кусты и даже какие-то растения.

Одним утром Слепая просыпается вместе со мной и говорит, что мы проехали уже половину пути. Скоро, говорит, будет город. Тем городом заведуют три цыганских клана, но клана богатых, поэтому есть вероятность, что они не будут пытаться убить нас за танк. В том городе, говорит старуха, даже есть где помыться. Спрашивает меня, что у меня есть для обмена. У меня есть антибиотики, я их выиграл у одного миротворца в борьбе за свою жизнь. Услышав о таблетках, цыганка аж присвистывает: так у тебя, говорит, милок, привилегированный пропуск! А дури случайно нет? Хмыкаю: а как же. И дурь. Слепая смеётся: ну всё, тогда точно можно ехать. По поводу наличия оружия она не переживает. Я говорю, что располагаю тремя бластерами. Она интересуется, скольких за это мне пришлось убить. Я отвечаю, что не так уж и много для ада. Тогда старуха хмурится и говорит, что бытие в аду не уменьшает ценности жизни того, кто в этом самом аду живёт.

 

Город виден издалека, он находится на открытой местности, поэтому бронеход спрятать негде. Приходится подъезжать на танке, хотя это мне не нравится. Если бы я был со своим табором, было бы не так страшно. Койот боится людей! До́жили.

Городом оказываются древние развалины, между и вокруг которых натянуты палатки. Ко мне навстречу выходят два массивных амбала с пороховыми ружьями. Нехило тут, думаю, жрут. Хорошо, что оружие у них совсем древнее. Я беру свой бластер, надеваю бронежилет, тёмные очки и выхожу навстречу. Языка встретивших меня людей я не понимаю, поэтому объясняю жестами, что я – проездом, в городе на пару дней: на мены и помыться. Со мной едет моя больная мать. Мужики спрашивают, что у меня есть для обмена. Я говорю, что есть лекарства, дурь и оружие. Экипировка миротворца. Цыгане между собой что-то обсуждают и, в конце концов, дают добро. Объясняют, что они могут покараулить мой танк за половину порции дури каждому. Совсем обалдели, думаю. Говорю, что за четверть каждому. Через несколько минут препираний они соглашаются. Возвращаюсь к ним с галлюциногеном и со старухой. Один из амбалов обещает провести меня в город, а второй будет караулить танк. Я согласно киваю, хотя знаю, что за машиной следить не будут. Плата для входа высокая, но зато теперь есть шанс, что нам дадут покинуть город не в виде вяленого мяса.

Внутри развалин оказывается людно. Цыган уверенно ведёт нас по узенькой улице между косыми домишками, сложенными из мусора, а я думаю о том, что мне очень не хватает за спиной своих головорезов. В этом городе не знают Койота, а неприкрытую спину я чувствую остро. Слепая же, напротив, идёт спокойно и расслабленно.

Цыган подводит нас к одному из прилавков на торговой улице. На прилавке намалёван странный знак, которого я прежде не видел, а поверх надписи стоит колокольчик. Мужик звонит в него, и из ближайшего жилища выходит худенький мужчина невысокого роста с раскосыми глазами. Он окидывает нас взглядом, и о чём-то говорит с амбалом. Потом вновь смотрит на нас и говорит «здравствуйте», но говорит медленно и по слогам, будто сам процесс говорения доставляет ему физическое неудобство. Затем так же медленно спрашивает, что нас интересует. У нас, говорит, есть великолепные рабыни. Самый сок. А ещё баня и даже игорный дом, в котором можно выиграть вяленое мясо джейран. Большой рынок и рынок рабов. Вам нужен помощник? А может, хотите даму на постоянной основе? У нас есть хорошо обученные дамы, и даже мытые, при полном туалете. Он говорит, путаясь в буквах и словах, а я жалею о том, что сказал о таблетках и заплатил так дорого за вход. Теперь от меня точно не отстанут, пока не выжмут последнее. Хорошо ещё, что не сказал о бессрочном белом пойле ковчегов и каких-то семенах, которые принёс из-под земли один миротворец.

Я отказываюсь от всего предложенного и прошу провести меня в баню и на мены за водой, топливом и мясом. Крысы вполне подойдут, деликатесов не нужно. Худой переводит мои слова амбалу, и на лицах обоих появляется гримаса разочарования. Тогда переводчик предлагает свои услуги, потому как язык жестов мало кому известен. Говорит, за сутки сопровождения возьмёт всего лишь, он наклоняется к моему уху, половину порции дури. Уж очень давно, шепчет, не отдыхал по-настоящему. Отказываюсь, говорю, что только за четверть и никак иначе. После нескольких минут торгов он соглашается. Я даю ему кулёк, он нюхает, довольно причмокивает. Галлюциноген высшей пробы, мурлыкает и хлопает меня по плечу, хороший кайф.

Переводчик представляется Ли, спрашивает моё имя и имя моей матери. Я с опаской смотрю на Слепую, я забыл рассказать ей придуманную легенду. Но цыганка называет себя Розой и берёт меня под руку, прямо как настоящая мать. Ли что-то говорит  приведшему меня цыгану, и тот уходит.

– Ну что, – говорит Ли, когда мы остаёмся втроём. – Куда вас отвести?

 Я отвечаю, что сначала мыться, затем на рынок. Вечером мы покинем город. Ли согласно кивает и приглашает следовать за ним. Он говорит, что если у нас есть желание остаться жить в городе, у них есть места. Недавно освободился двухкомнатный дом на углу рыночной площади, место почётное и надёжное. Судя по тому, каким богатством я обладаю для обмена, дела со мной иметь можно, и такие, как я, нужны городу. Но Слепая отказывается за меня: цыганка говорит, что нам надо ехать.

– Завидую я вам, – оборачивается к нам Ли, когда мы идём по узкому переулку, залитому помоями. – Если вы куда-то так спешите, значит, вы бежите: либо от кого-то, либо к кому-то. Оба варианта кажутся мне интересными. Я же всю жизнь сижу в этой дыре.

Слепая смеётся.

– Интересный ты, – обращается старуха к Ли. – Думаешь, сейчас есть что-нибудь кроме того, что ты именуешь «дырами»?

Ли пожимает плечами: говорят, на юге небо всегда синее и светит золотое солнце, а на севере, слышал, ещё остались леса. Роза смеётся сильнее. Ты, говорит, чудной. Впервые здесь такого встречаю. Я напрягаюсь: главное, чтобы цыганка не принялась за старое, а то ещё убьют обоих, как психов. Но Роза говорит, что на юге воздух душит так, что от жары больно дышать и лучевая совсем свирепствует, и таких больших городов, как этот, там нет. Зато есть горы гниющего мусора и пересохшие водоёмы.

Ли и Роза продолжают беседовать, но я не слушаю их: мы идём по рынку рабов. Никогда подобного не видел. К нам заезжали работорговцы, но такого количества живого товара я не встречал. Рабовладельческая улица широкая –  по обеим её сторонам выстроились шеренги связанных групп людей. У каждой группы стоит хозяин и зычно приглашает покупателей оценить качество товара: физическую силу мужчин и наготу женщин. Завидев меня, человека с бластером и в бронежилете, хозяева подходят к своим молодым рабыням и снимают с них накидки. Они представляют свой товар, как лучших кудесниц. Некоторые покупатели за особую плату проверяют качество товара прямо на месте, за небольшими ширмами. Мне становится дурно. Какой-то тошнотворный ком подкатывает к горлу при виде всей этой вакханалии. Неужели я так изменился за время своего путешествия со Слепой? С каких пор меня стало волновать чужое бытие? Продаются даже дети. Отворачиваюсь, но с другой стороны улицы – тот же ад. Конечно, я же в аду. Не выдерживаю, за два шага догоняю Ли, который мило беседует со Слепой, и тяну переводчика за шиворот.

– Какого чёрта, – шепчу, – мы здесь делаем? Я же тебе сказал, что меня не интересуют ни проститутки, ни рабыни.

Цыган пытается вырваться, но я его не пускаю. Подставляю к его спине бластер и шепчу, чтобы вывел нас, иначе его потроха украсят весь этот адский базар.

– Не горячись, сынок, – Роза кладёт на моё плечо руку. – На нас смотрит весь рынок.

Оглядываюсь: вокруг нас образовалась пустота, люди, перешёптываясь, отходят дальше, кто-то из мужчин вскинул ружьё. Действительно, нехорошо получилось. Опускаю оружие и говорю Ли, чтобы вёл нас мыться и на нормальный рынок. Переводчик робко кивает и быстрым шагом устремляется к ближайшему повороту.

– Я думал, Вы просто стесняетесь о своих желаниях, – сдавленно оправдывается он. Я советую думать меньше.

У поворота меня окликает ещё один работорговец, и я непроизвольно оборачиваюсь. У него – три женщины, двое мужчин и подросток. В конце его шеренги, рядом с подростком, привязана маленькая девочка, лет пяти. На ней надета грязная рубашка чуть ниже колен, она стоит босиком в луже. Верёвка больно натёрла её маленькие ножки, и малышка всё время нагибается, чтобы их почесать. У неё белые, пружинками, волосы, и серые, как облачное небо, глаза. Пузатый хозяин злится на неё и запрещает трогать ноги. Малышка начинает плакать, ей больно. Торговец ругается и замахивается на девочку, но подросток загораживает её. Тогда хозяин отвешивает такую оплеуху мальчику, что тот падает на землю. Мужик замахивается и на малышку, но я оказываюсь быстрее: бластером останавливаю его руку и одним движением заваливаю на землю. Продолжая целиться, зову Ли, чтобы переводил. Переводчик подходит и смотрит на меня полными ужаса глазами.

– Вы что себе позволяете, господин Койот! – причитает Ли. – Ведь господин Арз – уважаемый человек нашего города! Эти дети – его собственно...

Но я не даю ему закончить.

– Заткнись! – кричу. – Будешь переводить, и переводить дословно, понял?

Ли продолжает с ужасом смотреть на меня и на лежащего на земле Арза. Работорговец что-то говорит, причитает, обращаясь к Ли, тот согласно кивает, я не выдерживаю и со всей силой бью Арза в пах. Арз, скуля, скручивается в клубок, обеими руками удерживая себя за причинное место. Ли испуганно обхватывает руками голову.

– Что же Вы наделали, господин Койот! Теперь же они убьют Вас...

– Я сам кого хочешь убью, если ты этого ещё не понял, придурок, – левой рукой достаю из кармана брюк пистолет и направляю его на Ли. Тот вскрикивает фальцетом. – Переводи дословно, понял?

Переводчик затравленно кивает. Я убеждаюсь в том, что Ли переводит весь набор ругательств, которые я придумываю специально для Арза. С каждым новым переведённым словом Ли всё больше обливается слезами. Наконец я говорю, что покупаю детей. В этот момент Арз решается посмотреть на меня. В его маленьких поросячьих глазках плещется дьявольский огонь. Он коряво улыбается и отрицательно качает головой. Ли переводит, что дети не продаются. Тогда я зову Слепую и прошу её перерезать верёвки, которыми связаны дети.

Роза послушно выполняет поручение, я не ожидал от неё такой готовности. У цыганки оказался даже нож. Освобождённые дети испуганно смотрят на лежащего на земле Арза и не могут пошевелиться. Тогда Слепая мягко приобнимает детей и говорит с ними на их наречии. От неожиданности я чуть не роняю пистолет, но тут же беру себя в руки. Та, которая помнит, за что попала в ад, может знать и все адские языки.

– Нам пора, – слова Слепой будто выводят меня из транса.

Теперь уже вся улица смотрит на меня; с противоположной стороны переулка, у поворота которого мы стоим, бегут какие-то люди. Охрана опаздывает, говорит мне Роза, у нас мало времени. Бежим.

Она берёт обоих детей за руки и с такой скоростью пускается по улице, что я не успеваю даже подумать, в какую сторону надо убегать. Я инстинктивно стреляю Арзу в ногу, чтобы часть людей задержалась у его туши, сбиваю с ног Ли и бегу за Слепой, паля бластером в небо. Толпа расступается перед нами. По дороге успеваю подстрелить ещё пару торговцев душами и тех, кто издевался над рабынями публично. Старуха на бегу просит прекратить. Она говорит, что я не имею права их судить, и если бы я не поливал ругательствами Арза, у нас было бы больше времени.

Меня посещает странная мысль, что Роза предвидела всё и повела меня в этот город специально, но улицу перегораживают те самые головорезы, которые нас встречали и обещали караулить бронеход. Они стреляют в нас, но Роза с детьми скрывается в переулке, и я, отправив наугад несколько пуль и сделав пару выстрелов из бластера, бегу за Слепой. Роза говорит, что выведет нас из города другим путём. Девочка с трудом справляется с такой скоростью бега, и мальчик берет её на руки.

Мы бежим по грязным улицам города, и его жители расступаются перед нами. Вслед летят пули, но стреляют из ружей, поэтому у нас есть шанс спастись. К ружьям добавляются пистолеты: нагоняет личная охрана Арза. И как они ещё не попали в нас? Почему мы ещё живы?

Наконец, грязные улицы города заканчиваются, и я думаю о том, чтобы мой бронеход был на месте. Мы обегаем застрявшую в песке плиту с приделанной к ней палаткой, и я вижу машину. Но танк далеко: мы вышли с другой стороны города. Только бы успеть первыми добежать до бронехода.

Я напрягаю мышцы до предела и бегу со всей возможной скоростью. Снова слышу пули: преследователи выбежали ещё с двух улиц. Нам не прорваться. Твою мать!

Меня пронзает вспышка ослепительной боли, но я продолжаю бежать. Бежать изо всех сил.

Сквозь огонь неистовой боли добегаю до танка. Трясущимися руками пытаюсь вставить ключ в дверь кабины, боль пронзает меня ещё раз... Это конец. Я собираю все силы и открываю эту чёртову дверь. Сажусь на место пилота и сцепляю магниты. Нажимаю кнопку открывания задних дверей, Роза с детьми залезают в машину, и я включаю скорость. Двери машины закрываются.

Пули отскакивают от обшивки танка, но постепенно их становится всё меньше, пока обстрел не прекращается совсем.

Мне больно дышать. Опускаю взгляд: вся моя одежда мокрая от крови. Слепая с детьми подходят ко мне. Цыганка мягко улыбается. И мне кажется, я понимаю почему. Я прошу Розу узнать у мальчика, сможет ли он вести танк, потому что автопилот не работает. Останавливаться, хриплю, нельзя, ведь за нами могли организовать погоню.

Цыганка просит меня не переживать и помогает перебраться в пассажирский отсек. Мальчик улыбается мне, перенимает управление и говорит «спасибо». Я его понимаю, понимаю его наречие. Юноша говорит, что его зовут Кай, а сестру – Майя. Он говорит, что я спас его и сестру, и у него обязательно получится вести бронеход. А ещё, говорит, я спас всех рабов в городе. Ведь у них теперь появилась надежда.

Старуха укладывает меня на сидения, и маленькая Майя подходит ко мне. Она гладит меня по голове и говорит, что я поправлюсь. Но я уже не чувствую боли. Я пытаюсь выдавить из себя улыбку. Если бы кто знал, как сгинул Койот, никогда бы не поверил.

Майя снимает со своей шеи подвеску, которая была спрятана под рубашкой, и протягивает мне её. Из последних сил напрягаю зрение: ангел даёт мне ракушку. Девочка говорит, что это – символ бесконечности, символ нашей жизни. Теперь, говорит Майя, у тебя появился шанс. Шанс простить себя.

Я слушаю её и закрываю глаза. И мне кажется, что я вижу сосны. Высокие, до неба. И воздух такой, свежий. И голубое небо, чистое и высокое.

11.png